Книга Вербы Вавилона, страница 95 – Мария Воробьи

Тут бы первенцу Набонида забыть ее, но он не забыл, и то великим горем обернулось для него.

Он пришел к отцу и сказал:

— Отпусти меня, ибо я хочу завоевать себе царство.

Но отец ответил ему – мудрый, хитрый отец, который был крив на один глаз, но видел им зорче, чем другие:

— Я вижу, ты отважен и удачлив, и богиня Иштар любит тебя и защитит тебя в бою. Ты завоюешь себе царство, сын, но к тому времени ты будешь согбен и стар, и голова твоя облысеет, а главное – она уже будет матерью шести детей и двадцать лет как женой другого.

— Тогда, отец, отпусти меня, и я пойду и умру на войне.

— Нет, – сказал Набонид. – Ибо я, сын, завоюю тебе царство.

— Ты? – улыбнулся сын. – Отец, я люблю и почитаю тебя, но ты не можешь натянуть лук. Ты едва владеешь мечом. Как ты завоюешь мне царство?

— Лестью, обманом, подкупом, посулами, клеветой, наветами, ложью – так завоевываются царства, разве ты не знал?

— Нет, отец, – сказал Аран, и лицо его погрустнело. – В третий раз прошу: отпусти меня, ибо ничего из этого я не умею делать. Отпусти меня, и я пойду на войну, и буду биться достойно. И, быть может, когда-нибудь в паутине лжи тебе понадобится сын, что достойно бьется за Вавилон.

— Ты – мой сын, – сказал Набонид, – хоть и думаешь, что не умеешь того, что умею я. Иди.

Тогда Аран взял коня и лук и пошел на войну. И то, что казалось ему цельным, вдруг стало распадаться. То, во что он верил, вдруг оказывалось ложью.

Он шел вперед, сын великой империи, и был готов умереть за нее, но таких становилось все меньше и меньше, а тех, кто уже ни во что не верил, становилось все больше и больше. И все громче и громче звучали их голоса.

Но Аран шел, и пока он шел вперед, империя стояла. Он шел, и рядом с ним шли такие же, как он. Их было мало, и тонкую цепочку их следов заметал ветер пустыни.

А потом Аран умер.

Мертвецы разорвали его на части, и его любовь, его печаль, его радость – царевна Шемхет – плакала о нем, корчась от горя на высоком балконе дворца.

А Аран отряхнулся и увидел перед собой пустынную пыльную дорогу.

И сделал то, что умел.

Пошел вперед.

Эрешкигаль ходила одна по холодным и пустым залам, и лицо ее было пустым. Иногда чудилось, будто она зовет кого-то, но ни слова, ни звука не срывалось с ее уст. Лицо ее было печальным, печальным, потом исказилось высоким горем, а после – никто не смог бы понять, в какой именно миг – искривилось яростью.

Они восстали в час полночный, во вторую ночную стражу.

Они разрывали свои могилы полуразложившимися пальцами, упрямо лезли наверх, к холодному свету луны. Старики, дети, женщины, мужчины – все равные перед смертью, все равные во смерти.

Вставай, мертвая рать.

И вставали – к плечу плечо.

И шли к водам Евфрата, к водам великой реки.

Души их, осиротелые, бестелые, жались поближе к Эрешкигаль, а она плакала.

Тела вступали в воду и шли по дну, и вода не выталкивала их, ибо тяжелы они были своим бездушием. Прежде тела вниз гнули, а души ввысь парили – так и получался человек, между небом и землей ходящий. Сейчас же не было с ними душ – так и ползли по дну, точно гады морские. Так их много было, что воды Евфрата поднялись вверх, по самому краешку вавилонских берегов теперь стояли.

На восемь рукавов мертвецы разошлись, на восемь отрядов. Малые решетки, что под водой закрывали каналы, перегрызли. Большую решетку, что сам Евфрат закрывала, не смогли, обошли. Встали под водой у восьми вавилонских врат.