Книга Вербы Вавилона, страница 94 – Мария Воробьи

Она открыла глаза и, вся превратившись в одно лишь трепещущее, жалкое сердце, не смогла позволить себе взглянуть на него.

А он сказал, голосом более чуждым, чем когда он притворялся кем-то другим, сказал низким, страшным голосом:

— Я нарушил волю богини любви, богини войны. Я обманул тебя и остальных. Я не боюсь заветов людей, и заветам богов не остановить меня.

Он сделал два шага и положил ее на глиняную кровать, склонился над ней и сказал:

— Только лишь твое слово, одно во всем свете, Шемхет, дочь Амель-Мардука, могло остановить меня – и остановило.

И, склонившись ниже, запечатлел поцелуй на ее лбу, а после встал и вышел, не задержавшись, не оглянувшись, не изменив дыхания.

А Шемхет еще долго лежала на кровати, и подушка под ней отсырела от тихих слез, долго катившихся из ее глаз.

Шемхет навсегда запомнила ту ночь, потому что утром мир закончился.

Аран любил свой звенящий лук. Аран любил звук, с которым железный клинок входит в тело врага, а еще Аран любил царевну Шемхет.

Не лук погубил его, не клинок погубил его, а погубила его любовь, черноглазая любовь его – царевна Шемхет.

Он родился в дороге. Его мать была великаншей – отец взял ее за сложение, ибо хотел породить великих воинов. Она породила одного – и умерла, ибо даже самые могучие слабы перед малым.

Он рос, сын Вавилона по духу, по крови, жестокий с жестокими, веселый с веселыми, верный с верными.

Однажды, когда он был еще ребенком, он увидел девочку-рабыню, которая несла корзинку розовых цветов из садов в гарем, чтобы великая царица вавилонская могла искупать свое тугое тело в розовом аромате лепестков.

И Аран, который был немногим старше, вдруг встал перед девочкой, и она налетела на него, и рассыпались розы, и вместе они их собирали, и тогда он полюбил ее, а она полюбила его.

Он знал, что он свободный, а она рабыня, и знал способ, как им быть вместе: он вырастет, станет великим воином, накопит много денег и купит ее себе, а она родит ему сына. И когда этого сына принесут к нему, замотанного в белые пеленки, уложенного в плетенную корзинку, он поднимет его на руки и будет держать так долго, что все поймут: он признает его своим. И сын их станет свободен, и матери тогда тоже можно будет стать свободной. А когда она станет свободной, он женится на ней, и веселая это будет свадьба!

Так думал первенец Набонида, глядя на маленькую рабыню, и не знал того, что ему для своего же покоя следовало знать.

Он все искал ее глазами и ходил за ней тенью, пока однажды она не попалась на глаза старому царю Навуходоносору. Тот остановил маленькую рабыню, взял ее за подбородок.

Сказал скрипуче:

— Ты чья?

Она ему не ответила, напуганная страшным стариковым запахом, грозным видом и седой бородой, а он продолжил, рассматривая ее лицо:

— Я свою кровь, дитя, за сто шагов чую. Ты ведь от Амель-Мардука. Да, ты его дочка. Ах, слабый, глупый сын! Нельзя бросаться кровью. И разбавлять ее нельзя, чтобы она утекала в низины, в рабов, в таверны, солдатам… Царская кровь, как жреческое зелье, должна вариться на солнце, на самой высокой горе… Иди ко мне, дитя.

Он взял ее на руки, сильный старик, и держал ее столько, что все поняли – он признает ее царевной и своей внучкой.

Так проснулась на глиняной койке рабыня Шемхет, а заснула на тростниковой кровати, устланной золотым покрывалом, царевна Шемхет.