Книга Вербы Вавилона, страница 82 – Мария Воробьи

Смерти помнили.

По закатам умирал Вавилон: на закате падали в судорогах на землю, хватали воздух жадно губами, как утопленники, бегали, как пламенем объятые, хватались за сердца, шарили слепо по земле, как обезглавленные – головы искали.

По закатам тонула жрица Шемхет, связанная по рукам и ногам, засунутая в мешок, жена неверная. Черные кудри ее, как живые, опутывали голову. И чудилось ей, будто рядом с ней, только сильнее, бьется возлюбленный ее – тот, ради кого она презрела супружеское ложе и святость брака попрала. А сверху, чудилось ей, смотрел на нее муж, который любил ее и рад был бы простить ее. Но, простив ее, и обидчика должен был простить – а этого он не смог. Сильнее любви ненависть оказалась.

Смотрел, как обоих утопили. А потом пошел прочь, не зная куда, и повесился на перекрестке на столетней вербе.

По закатам Аран ногтями себе горло раздирал, все хотел невидимую веревку снять, но жить не хотел – жизнь при том не мила ему была. Днем Адда-гупи вздыхала, мазала горло ему целебной мазью, но вечером он заново все сдирал – так, что и кожи целой не осталось.

Хорошо было закатными вечерами Адде-гупи, она все спала, и снилось ей, что никак она проснуться не может.

Валтасар сворачивался клубком, все тянул себе на живот: и ткани, и щиты, и доски. Казалось ему, что он копьем пронзен, и сквозь пробоину внутренности его глядят.

Набонид безголовым ходил.

Айарту сидела возле отхожего места и чувствовала, что ее вырвет, – думала она, что умирает от холеры. Но ее никак не рвало.

Металась Убартум по кровавому родовому ложу и все кричала, и звала, чтобы ребенка, ребенка ей подали. Пусть бы она взглянула на него, раз умирает, пусть она умирает – но он-то жив! Пусть бы успела поцеловать бескровными губами! Дочку, живую дочку! А потом понимала – привиделось. Не было ни крови, ни ребенка. Ей бы обрадоваться, но она почему-то не радовалась.

А как Нериглисар страдал, о том никому не было ведомо – он дверь золотым ключом запирал.

Один только пьяница, вошь кабацкая, не бредил закатами: мыться он много лет не мылся, воду не пил, воды не касался. Раз прошелся по Вавилону на закате, поглядел на всех и пить навсегда зарекся.

Многими смертями страдал Вавилон, подходи да бери на закате город, смертью охваченный.

По утрам собирались, в глаза друг другу не глядели. Впрочем, никто и не знал, кто как умирает, потому что каждый в одиночестве свою смерть встречает.

Взмолились жрицы пресветлой госпоже Эрешкигаль: сними с нас, окаянных, заклятие и муки ежедневной смерти.

Истуканом стояла статуя прекрасной Эрешкигаль, глуха была к мольбам, нема была. Никогда жрицам не казалась она такой безжизненной – камень камнем.

Тогда жрицы разошлись по городу. Смотрели на хмурый предсмертный город. Искали причину, искали избавление. Входили в дома бедные, входили в дома богатые, в храмы и таверны. Развертывали пеленки, поднимали половицы, ворошили горы мусора. Ничего не находили. Одна Айарту говорила, что мертвечиной пахнет.

Ничего не нашли жрицы, а нашел старый солдат: свежий труп у реки. Купца на дороге убили да на старом кладбище втихомолку закопали.

Собрались жрицы над телом, безобразным, безродным, безымянным. Схоронили.

И ветром повеяло с востока, легким, светлым, запах цветов каких-то принесло. Тень на людских лицах стала меньше. Поняли, наконец, в чем дело.