Книга Вербы Вавилона, страница 84 – Мария Воробьи

Но Убартум не хотела понять, что он говорит, потому что это было слишком страшно понимать, и сказала твердо:

— До моего отца нами правили ассирийские цари. Ассирийский царь взял Вавилон, сжег его почти дотла, велел предать проклятью и забвенью – на целых семьдесят лет. Но через одиннадцать лет боги велели ему передумать, и он восстановил Вавилон, и сделал его краше прежнего. Чтобы потом Вавилон поверг Ассирию. Ты знаешь это с детства. Можно пасть, главное – потом восстать.

— Я иначе это вижу. Я вижу Вавилон словно больного человека, которому на один день стало лучше. Но смерть его неизбежна и близка. И после нее Вавилон не встанет. Наш язык перестанет звучать. Наши города засыплет пепел пожарищ. Наша кровь уйдет в сухой песок. И наши дети назовутся именами других народов.

— Ну что же, – спокойно сказала Убартум, – мы с тобой немолоды. Надеюсь, нам повезет, и мы не увидим, кто из нас в итоге оказался прав.

Он закрыл лицо руками.

Никто не мог ответить на вопросы жреца, никто не мог ответить на вопросы царя. Тогда жрецы всех богов, посовещавшись, решили сделать деревянных птиц от каждого храма, окропить их царской кровью и выпустить на волны Евфрата.

Плыли, покачиваясь, лодочки-птицы.

Тихо-тихо опустилась на дно лодка Нергала, но никто не увидел этого, потому что лодка Иштар вдруг вспыхнула синим пламенем и горела, не сгорая и не опускаясь на дно, всю ночь. И всю ночь смотрел на нее царь, пытаясь отыскать ответы в пламени.

Наутро велел устроить праздник в честь Иштар. Заколоть белых быков, украсить улицы цветами, выкатить круглые бочки с золотистым фиговым вином.

Танцевали жрицы Иштар по улицам, кружились, словно рой разноцветных бабочек. Проходили воины Вавилона, бряцали оружием, звенели щитами, звенели мечами. Кони, запряженные в колесницы, нервно пряли ушами.

Устроил царь львиную охоту. Сам, ограждаемый семью стражниками, стрелами льва забросал – и каждая ровно в цель! Ровно в цель! Кинжалом закончил. Весело и зловеще текла львиная кровь по царским рукам, уходила прямо в золотой песок.

Все во славу войны, все во славу любви.

Вечером поменялись: жрицы Эрешкигаль оделись в белое, а жрицы Иштар – в черное. Встали, как дворцовая стража, в зале, где на круглой занавешенной кровати сидела Бей-Аситу. Раскрашенная, увитая цветами, одетая в драгоценный наряд, она ждала царя.

Он пришел, одетый во все алое, пышные волосы его и борода свивались кольцами, а на сильных руках, не отмытых от львиной крови, звенела дюжина золотых браслетов.

Шемхет следила за ним краем глаза – как все жрицы, она играла на лире мелодию любви. Она подумала вдруг о сестре: где же Инну? Она тоже могла бы быть жрицей, как Шемхет, даже жрицей-звездочетом – она была так умна. Они вместе могли стоять сейчас в жреческом окружении, смотреть на царя.

Шемхет вдруг почувствовала, как ее трясет.

Нериглисар шел, и звенел, и звучал, и сиял, и выделялся среди черно-белого жреческого моря, и все глаза следили за ним. Он взошел на помост, отдернул занавес, замер на пороге и взошел на ложе, закрыв за собой завесу, и всем стали видны только тени и смутные очертания.

Царь расстегнул свой золотой, украшенный каменьями, пояс и, протянув руку из-за занавеса, отпустил его. Пояс, стукнувший оземь, ознаменовал начало.