Книга Вербы Вавилона, страница 75 – Мария Воробьи

Через некоторое время фиников стало три. Потом два. Потом один.

Шемхет продолжала вкладывать в призрачьи губы кусочки, и страх, что на всех не хватит, вновь поднял голову.

Финики закончились, и она взялась за рыбу.

Призраки все шли и шли, а Шемхет продолжала и продолжала. У нее стало сводить пальцы, она устала стоять. Тогда она поменяла руку, потянулась – и продолжила. Левой рукой получалось не так хорошо, и поток призраков замедлился.

«А если они придут сюда все? – думала Шемхет в отчаянии. – Не только те, кто здесь похоронен, а вообще все мертвецы Вавилона? Сколько я еще смогу так простоять? На сколько мне хватит этих рыбешек? Я ведь не смогу накормить всех мертвых, они бесконечны…»

Но как только у нее осталась одна рыба, она поняла, что очередь мертвых постепенно подходит к концу. Шемхет воспряла духом, стала отщипывать поменьше, и наконец очередь дошла до последнего призрака. То была мать с младенцем на руках. Шемхет вложила в ее губы кусок рыбы – и рыба пропала. Шемхет огляделась, довольная и своей удачей, и волшебством, и приятным чувством выполненного долга, счастливая – но призраки все продолжали смотреть на последнюю в очереди.

Ледяной холодок пробежал по спине Шемхет.

На руках у женщины был ребенок, маленький ребенок, ему было, наверное, месяцев пять, и к моменту своей смерти он еще не сидел и не ходил. Но сейчас он хотел есть. Он шевелил раскрытыми губами, крохотным, как у котенка, ртом.

— Это был твой кусок, – поняла Шемхет, – я съела твой кусок. Это был твой. Прости. Я не знала. У меня больше ничего нет. Прости, я не знаю, как тебя накормить.

Ребенок ее не понял. Мать смотрела на нее – так же, как остальные призраки, не безучастно, но как-то иначе, как никогда не смотрели живые. И все же Шемхет почудилась мольба в ее взгляде.

— Я правда не могу, – повторила она. – Быть может, если я вернусь в город, я смогу ему что-то принести.

И сразу же поняла: нельзя идти в город, не накормив одного младенца. Это будет неправильно. Это будет жестоко.

Взгляд призрачной матери уперся в грудь Шемхет, и она догадалась:

— Нет, я не могу его накормить. У меня нет молока. У меня никогда не было детей. Я жрица пресветлой госпожи. Я бездетна, как она.

Призрак шевельнул губами, и Шемхет почудилась в этом и мольба, и угроза: «Тогда ты должна понять», «Тогда тебе не понять».

Женщина вдруг вытянула вперед руки с младенцем, предлагая Шемхет его взять. Шемхет оглянулась затравленно, но не было никого, кто мог бы помочь ей, подсказать, что делать. Вокруг стояли только мертвецы.

Шемхет помедлила, а потом начала разматывать верх своего одеяния. Она не чувствовала стыда, взгляды призраков не были мужскими или вообще человеческими – все равно, что раздеваться перед орнаментом.

Призрачная женщина терпеливо ждала, держа ребенка на вытянутых руках, и руки ее не дрожали.

Шемхет обнажила одну грудь, взяла ребенка. Она ожидала, что руки ее пройдут насквозь, но младенец оказался тяжелый, словно живой. Только от него веяло не теплом, а холодом. Шемхет неловко поднесла его к груди, и ребенок открыл рот. Шемхет напряженно смотрела на него: ладно, холодный, он был в каком-то подобии пелен, но сейчас он коснется ее груди – своим голодным ртом, давно умерший и погребенный! Несчастный маленький человек, что не успел даже встать и пойти. Сказать первое слово. Научиться плавать. Подружиться и подраться. Влюбиться. Он столько всего не успел, и сейчас он голоден.