Книга Вербы Вавилона, страница 72 – Мария Воробьи

Шемхет кивнула, а про себя подумала: неужели она станет такой же однажды? Такой же стойкой и сильной. Такой же холодной и жестокой.

Она тряхнула головой, стараясь забыть эту мысль, и действительно быстро ее забыла.

Но да, она станет. Только еще холоднее и еще жестче, чем Адда-гупи, потому что ей выпадет на долю больше страшных испытаний и меньше радостей, чем бабке Арана.

Набонид встретил ее очень любезно:

— Мне сказали, что ты искала меня. Зря ты не пришла напрямую, у меня всегда открыта дверь для наших жриц.

В нем было что-то от обоих старших сыновей – и это удивило Шемхет. Она думала, будто их различия происходят от двух разных матерей, а не от одного отца. Но в нем угадывался и Аран, и Валтасар, а ведь они были очень непохожи друг на друга.

— Я слышал о произошедшем. Мой управляющий своровал много зерна, вина, мяса и имел наглость позвать друзей, устроить пир. А мои сыновья обнаружили это. Какая низость! Я пригрел этого человека, а он так отплатил за мою щедрость и доброту!

— Но это не то… – начала удивленная Шемхет, но быстро прикусила язык.

— Мы раздали, конечно, все, что он украл, – с нажимом сказал Набонид. – И я велел высечь его плетьми и прогнать со двора. Жаль только, что мой младший сын сначала не разобрался. Он умный иногда, мой Валтасар, а иногда – совсем глупец. За эту глупость я его поучил. Но ты же не держишь зла на юношескую пылкость? Ему надо бы жениться, чтобы он остепенился. Чтобы научился отличать благородных девушек от тех, которые… неблагородны. Ты же не станешь порочить его перед родными будущей невесты?

— Нет, – сказала Шемхет сухими губами.

В дверях появился раб. Набонид оглянулся на него, потом снова повернулся к Шемхет:

— Вот и славно. Ты чудесная девушка. Я был рад видеть тебя. Заходи ко мне.

Шемхет сказала:

— Я хотела поговорить с вами о моих обязанностях жрицы.

— Хорошо. Но, пожалуйста, посиди там немного, – сказал Набонид, указывая на маленькую смежную комнату. – Много дел у меня, меня ждут, им я назначил раньше. Прошу простить, но тебе придется подождать. Во всем должен быть порядок, правда? Слово владыки многого стоит. Его следует держать.

Шемхет кивнула. От речи Набонида, как от речей Валтасара, у нее шли мурашки по телу: она понимала, что в этом они куда искуснее ее и, в отличие от нее, все время меняются, и меняют свои слова, и не видят в этом беды…

Она села в комнатке, отделенной от кабинета Набонида занавеской, и глядела, как к нему приходят люди – крестьяне, воины, ремесленники, и просят о многом – о домах, об устройстве детей, о справедливости, о возмездии, о рассрочке, о ссуде.

О хлебе. О хлебе просили больше всего.

Дай-накорми, все сам съем, никому не дам.

Каждого Набонид принимал очень ласково, брал за локоть, говорил вкрадчиво и сочувственно. Обещал мало, все больше утешал, но утешал умело – и все уходили просветленные, улыбающиеся, не понимающие пока, что ничего им не будет.

Шемхет смотрела на это с ужасом, а потом думала: хорошо, что это не ей надо решать, кого накормить, кого оставить умирать. Математика живых безжалостна, а математика мертвых милосердна.

Наконец поток просителей спал, но Набонид не звал ее. Он сел, уронив голову на руки, и казался очень усталым. Он, очевидно, забыл о Шемхет.

Она подошла к нему близко и спросила тихо, не осмеливаясь просить громко: