Книга Дорога в 1000 ли, страница 119 – Станислав Федотов

— Ещё как страдает! Боится Ксюше изменить – это да, однако по тебе сохнет. Да и то: парню двадцать лет, мужик уже, как же без ентого самого жить – ума не приложить.

— А Ксюша – это кто?

— Да Цзинька это, Цзинька. Её покрестили – стала Ксенией.

— А-а… Так что ж делать-то? Ну, ежели сохнет?

— А ты сама… Зазови к себе, поцелуй. Ну и дале…

— Скажешь тоже! Ты, чё ли, сама Павла окрутила?

— Н-ну… не совсем, – замялась Еленка. – Давай скажу, как было. И щас, как вспомню – аж в животе щёкотно.

Она рассказала подруге про купанье на зейских песках.

— Ты думаешь, первой у него была? – спросила Настя.

— Вряд ли, – усмехнулась Еленка. – Однако вёл он себя, будто в первый раз. Даже рассердиться хотела, а потом догадалась, что я его напугала.

— Ты?! – изумилась Настя.

— Ну да!

— Чем?!

— Да, верно, как себя повела. Он ничего такого, видать, не ждал.

— А чё ты почувствовала… – Настя подбирала слова, чтоб нечаянно не обидеть подругу, – …в самый первый момент?

— Дак я его пропустила, самый первый. Такая круговерть началась! А мне хотелось, чтоб не кончалось… – Еленка снова хихикнула. – Ладно, засиделись мы – пойду. А ты, ежели Ванька заглянет, бери быка за рога. Про венец не думай: ежели всё по-настоящему, то и венец будет.

Еленка ушла. Настя послушала, что делается в доме. В комнате напротив, где обретался Чаншунь, было тихо: приёмыш, видимо, спал; он вообще рано ложился и спал подолгу, словно старался забыться. На первом этаже бабушка Таня звякала посудой – что-то стряпала на ночь глядя, наверно, свои любимые коршуны. Запах черёмухи долетал доверху.

Глухо стукнула входная дверь, обитая войлоком от зимней стужи. А у Насти ёкнуло сердце: неужто Ваня? Точно, он!

— Баушка Таня, – раздался сильный, с хрипотцой, появившейся после ранения, голос, – Настя не спит?

— Дык я, Ванюша, не ведаю. Подымись, сам погляди. У меня скоро коршуны поспеют, спускайтеся, почаёвничаем.

Скрипнули ступеньки лестницы. Настя вдруг заметалась, мигом скинула юбку и кофту, нырнула под лоскутное одеяло, притворилась спящей.

Дверь тихо отворилась и так же тихо закрылась. Неужто ушёл?! Увидел, что спит, и ушёл! Ей захотелось заплакать. Она распахнула глаза и увидела близко-близко его лицо: он наклонился, чтобы разглядеть её в темноте зимней ночи.

— Ванечка! – прошептала она.

Он на мгновение прижался губами к её щеке, она обхватила обеими руками его чубатую голову и начала целовать – щёки, нос, бороду, наконец, нашла его губы и словно впилась в них своими, сухими и горячими.

Он еле оторвался:

— Подожди!

Разделся быстро, откинул одеяло, и его обдало жаркой волной нежности, накопленной многомесячным ожиданием любви. Сердце его вдруг сбилось с ритма, боль на мгновение уколола его, он успел подумать: это – рана дала знать о себе, но его грудь тесно сомкнулась с грудью Насти, и всё остальное перестало существовать.

Он не мог знать, что в этот миг в родильном отделении Центральной больницы бывшего Сунгари, а теперь Харбина, акушер принял из лона китаянки белоголового ребёнка.

14 февраля 1901 года Ван Цзинь родила сына Сяопина.

Николай Александрович начинал рабочий день с просмотра телеграмм и сообщений с театра военных действий в Китае. Секретарь складывал их стопкой вверх по степени значимости.

Сегодня сверху лежала телеграмма генерал-губернатора Приамурья Гродекова о полном освобождении от повстанцев и китайских войск правого берега Амура и включении освобождённых территорий в состав России. «Амур становится внутренней рекой Российской империи», – гордо звучал заключительный пассаж телеграммы.