Книга Дорога в 1000 ли, страница 116 – Станислав Федотов

Двигались на запад, к городу Сиань, до которого две тысячи ли, по разорённой ихэтуанями земле, шли безропотно, даже не мечтая о привычной изысканной еде, довольствуясь просяной кашей и стеблями молодого бамбука. Спали в палатках прямо на земле, на циновках, укрываясь чем попало.

Утром, едва проснувшись, Цыси захотелось пить.

— Линьин, – позвала она, и евнух тут же появился в палатке. – Принеси воды из колодца.

— Не могу, моя госпожа, – неожиданно отказался евнух, однако тут же пояснил: – В колодце плавают отрезанные человеческие головы. Работа ихэтуаней!

Цыси показалось, что евнух упрекнул её в заигрывании с мятежниками, которых одним росчерком пера она превратила в защитников имперских ценностей. В другое время это, наверное, привело бы её в ярость, сейчас же она просто подумала: а разве я заигрываю? Разве я сама не такая же, как они? В своей ненависти к предателям, бывшим друзьям – иностранцам, маньчжурам, китайцам – я не заметила, как вернулась к тому, с чем начинала бороться. Зачем было Жемчужную наложницу бросать в колодец? Можно было просто казнить за измену. Однако слава ихэтуаням! Что сделано – то сделано, и надо идти до конца по своему тернистому пути. И даже в своём нынешнем положении нужно оставаться на высоте.

Она и оставалась. Это признавали все, кому довелось видеть императрицу в столь нелёгкое для неё время.

Через два дня беглецы дошли до небольшого уездного города, воевода которого по имени У Юн, выполнив коутоу, сразу начал жаловаться на ихэтуаней, разоривших город и окрестности. Императрица слушала молча. У Юн счёл её молчание благосклонностью, но стоило ему поднять голову и взглянуть в глаза повелительнице, как он едва не лишился чувств. «Эти глаза пронзили меня насквозь, – признавался он позже. – Я мгновенно понял, что должен разбиться в пух и прах, но выполнить всё, что в моих силах и даже сверх того».

У Юн какими-то неимоверными усилиями организовал для Цыси и её ближайшего круга приличный обед и снабдил вдовствующую императрицу одеждой, оставшейся от матери. Свита впервые увидела свою повелительницу в одежде китаянки.

У Юн обеспечил им и ночлег. Цыси с наслаждением растянулась на мягкой постели под хлопковым покрывалом. Думала, что заснёт мгновенно, а вышло наоборот – снова нахлынули мысли о недавних событиях, которые привели её, сорок лет повелевавшую Поднебесной империей и сотнями миллионов человеческих жизней, сюда, на эту деревянную грубой работы кровать, на эти неглаженые полотняные простыни.

Цыси думала, как же так получилось, что она, положившая жизнь на то, чтобы стать великой правительницей – а стать таковой возможно лишь двумя путями: великими завоеваниями и великими реформами, она выбрала второй и занялась преобразованием Китая, выводя империю из дремучей древности на путь европейской цивилизации, чем снискала уважение крупнейших держав мира, – как же получилось, что в конце пути эти самые державы повели себя как враги нового Китая, лично её смертельные враги?! Европейцы привыкли: если Китай возражает на их притязания, надо ему продемонстрировать свою силу, и он, как миленький, на всё согласится. Да, приходилось соглашаться, потому что после оглушительного поражения в войне с Японией не было сил на сопротивление, а проводить реформы без участия той же Европы представлялось невозможным. Но и потакать разжиревшим на Китае цивилизованным рвачам уже было невыносимо. Поэтому, когда крохотная болонка Италия решила уподобиться английским бульдогам, немецким боксёрам и североамериканским бультерьерам и потребовала уступить ей военно-морскую базу в заливе Сямынь, она получила решительный отказ. «Италия не получит ни пяди китайской земли!» – заявила вдовствующая императрица. Не помогла поддержка европейских соседей и демонстрация канонерских лодок у побережья. Италия воевать по-настоящему не хотела, да и не могла, поэтому побулькала негодованием и затихла, но великие державы, возмущённые наглостью Китая, затаились и стали ждать удобного момента, чтобы поставить его, а точнее – её, императрицу – на место. «Заморские державы объединяются против нас, – говорила приближённым императрица, – и я чувствую внутреннее опустошение». Ей было горько обмануться в ожиданиях единства с Европой, которая, как оказалось, желала лишь хорошо поживиться за счёт Китая.