Онлайн книга «Ближние соседи»
|
— Уж не назло ли ей ты уехал? – с вкрадчивой осторожностью спросил Сяосун. Чаншунь засмеялся: — Намекаешь на ещё одно суждение Кунцзы: «Самые ошибочные поступки – назло»? Но там есть и продолжение: «Самые глупые поступки – ради. Самые сильные – вопреки». Можешь считать мой поступок глупым, потому что я воюю ради справедливости, но я считаю его сильным, так как поступаю вопреки желанию личного счастья. — Извини, но тогда твой поступок глуп вдвойне. — Почему?! — Потому что все поступки всех людей – хоть крестьянина, хоть императора – основаны на желании личного счастья. Ты вот сказал: служить возрождению величия Китая… — Я немного не так сказал, ну да ладно. — Неважно, как ты сказал, важно – что сказал. По-моему, если каждый будет бороться за личное счастье, быстрее наступит общее, и тогда легче возродится наша Поднебесная. Наступило молчание. Похоже, Сяосун сказал главное – и за этот вечер, и за всю прожитую, да, пожалуй, и за всю будущую жизнь. — Ты знаешь, – произнёс наконец Чаншунь, – после твоих слов мне дышать как будто легче стало. Я как-то по-другому увидел всё, что было со мной, и всё, что будет, тоже. — Важней всего, брат, правильно увидеть настоящее. Не только тебе, всем нам вместе и каждому в отдельности. — Ну ты, брат, сам Кунцзы, – засмеялся Чаншунь. – Что ни слово – золотое суждение. Хоть садись и записывай. — А почему бы и нет? – усмехнулся Сяосун. – Странно, почему я об этом не думал раньше? 29 12 декабря, в пятницу, перед самым ужином неожиданно объявился Павел, да не один, а в компании с пожилым китайцем. Зашли с мороза забусевшие, бороды и брови в седом куржаке, на плечах – хлопья снега. В кухне, где собрались старые и малые Саяпины и Елена с Ванечкой и Никитой (полуторагодовалая Лизуня на руках матери), было жарко, и вошедшие сразу стали обтаивать. Павел схватил висевший на крючке рушник, обтёр сразу почерневшую бороду и передал полотенце спутнику. — Прошу любить и жаловать – Лю Чжэнь, – указал Павел на китайца. – Глава китайской артели у меня на участке на строительстве «железки». Фёдор и Иван, вы его, наверно, помните… — Помним, помним, – прервал Фёдор зятя, обнимая постаревшего соратника по рейду на Харбин. – Лю, ты чёй-то совсем высох! Хворь, ли чё ли, одолела? — Ты, батя, забыл: он всегда такой был, – пробасил Иван, в свою очередь тиская Чжэня, который что-то хотел сказать, да, видно, воздуху не хватало. Павел тем временем скинул борчатку, ухватил в охапку Еленку со всеми «чернышатами» и утащил за навеску, отделявшую столовый угол от кухни. Там они и затихли, негромко воркуя о своём, сугубо семейном. Казалось бы, всего-то неделю назад расстались, Еленка с детьми погостить приехала, а вот поди ж ты, соскучились! Лю Чжэня раздели, усадили на почётное место; дед Кузьма извлёк откуда-то квадратный штоф зелёного стекла, разлил по стопкам, не забыв и Арину, и поднял свою: — Лю Чжэнь, ты по-русски кумекаешь? – Лю кивнул. – Позволь мне, старине, слово сказать. Были, понимашь, у нас тута друзья, оченно близкие соседи, Ваны прозывались: Сюймин со своей Фанфанушкой и детки их – Цзинь, в православии Евсевия, и Сяосун, славный парнишка. Жили мы не тужили, вместях гамырку пили, породниться собирались… покамест не пришла война. Пришла и разорвала наши дома… – Дед мизинцем левой руки смахнул с глаза набежавшую слезу и, вздохнув, продолжил: – Кого-то уж и нету на этом свете, ктой-то далече, отцель и не видать… а душа-то болит, мается… Ладно, что ты сыну моему и внуку друган, нежданно объявился… что дорогу нашу строишь, котора опосля, можа, и к вам перекинется, и мы вдругорядь задружимся… |