Онлайн книга «Выше неба не будешь»
|
— А чё с им говорить, коли ты в Харбин собралась? — Я-то собралась, да ты покуда не собрался. А куды я без тебя?! — А чё Еленка будет делать без жалованья моего? С такой-то оравой мелкоты! Ведь и наши Маша с Федей с ей останутся. Потом их, ясно дело, заберём, ежели сами устроимся. А до того?! Настя вспыхнула. Как-то в пылу спора она совсем упустила из виду, что многие продукты они покупают на жалованье мужа; уйди он со службы – денег не будет, а на козе да курицах далеко не уедешь – детей-то кормить надобно каждый Божий день. Конечно, с огорода кой-какие запасы имеются – картоха там, капуста заквашена, свёкла с морковкой, – но без мяса да рыбы хотя бы в день воскресный не обойтись. Можно, вообще-то, поросёнка купить – их в избытке на рынок привозят из деревень, – но ведь и он кормов потребует – а где их взять?! Эти мысли привели её в тихий ужас. Была у Насти заначка: с каждой Ивановой получки она откладывала сколько-то на «чёрный день». Скопилась толстенькая пачка иен, которыми Настя рассчитывала воспользоваться, если уговорит мужа уехать в Харбин. Теперь этими деньгами надо делиться: сама-то Елена как-нибудь перебилась бы, но дети – это святое. Все, не только Маша и Федя. Вон Елена и Никитку привечает, пуще сына родного. — Ладно, – сказала Настя, – когда спонадобится, чё-нито придумаем. Иван согласно кивнул. Он не стал говорить, что и сам подумывал уехать, хоть бы и в тот же Харбин. На железке, и верно, найдётся работа – взять ту же охрану. Надо бы в Харбин попервоначалу съездить, разузнать. Жаль, генерала Гернгросса уже нет, тятя как-то знакомил сына с Александром Алексеевичем – давненько это было, девятнадцать лет минуло. Впрочем, и охрана теперь не та, но всё едино, дело оружное, хорошо знакомое. Глядишь, и Кузя приспособится. Надо же придумать такое – в священники! А сына Иван на откровенный разговор вызвал. Семнадцатилетний Кузьма ростом догнал отца, рыжиной тоже в него пошёл, а рассуждениями удивил: Иван в этом возрасте так говорить не умел. — У тебя, тятя, душа израненная. Мне кажется, давно, и не только войной, что мировой, что этой, как пишут, гражданской. И смерть рòдных наших искромсала душу твою, как и мою. Боль я вижу в твоих глазах. Когда ты с матушкой, этой боли не видать, а как её рядом нет, взгляд у тебя меняется, ты как бы в себя уходишь. И мне хочется душу твою излечить, а это под силу лишь священнику… У Ивана слёзы вскипели от этих проникновенных слов. Он слушал и не верил своим ушам: неужели это его сын?! С ума сойти! Когда Кузьма закончил, Иван пересилил себя и сказал, глядя в его зелёные, как у Елены, глаза: — Ты не знаешь, Кузя, а ведь у тебя есть старший брат. По лицу сына пробежала тень, взгляд потемнел и посуровел: — Матушка знает? — Это случилось до неё. Я любил китайскую девушку, сестру дяди Сяосуна. Собирались пожениться. Но я ушёл в рейд на Харбин, а в Благовещенске случился погром, и вся её семья оказалась на другом берегу. Там и родился мальчик, его зовут Сяопин. Я его никогда не видел и не знаю, увижу ли когда-нибудь. И ты прав: душа болит! И об нём тож… Иван непроизвольно всхлипнул. Кузя бросился к нему, обнял, прижал к себе, зашептал, поглаживая по спине: — Мы найдём его, обязательно найдём. Я тебе обещаю. Успокойся, тятя, успокойся, всё будет хорошо. |