Книга Бедная родственница, страница 33 – Лина Хост

Ложь, конечно. Чистая, беспримесная, отполированная до блеска ложь. Я не изучала физику, я помнила обрывки со школьных уроков, на которых большую часть времени рисовала на полях тетради и передавала записки Наташке Кирсановой на третью парту.

Он медленно, задумчиво кивнул.

— Чьи труды вы читаете? — спросил он, и вопрос прозвучал так естественно, так серьёзно, без тени насмешки, что я поняла: он спрашивал искренне. Ему и правда было интересно.

И я, вместо того чтобы промолчать, пожать плечами и сказать что-нибудь неопределённое, сказала:

— Эйнштейна.

Повисла пауза. Эдвин чуть сдвинул брови.

— Не слышал о таком, — произнёс он.

Конечно не слышал, подумала я, вцепившись пальцами в перила и чувствуя, как по спине ползёт холодок. Конечно не слышал, потому что Альберт Эйнштейн родится лет через пятьдесят, и я только что, с блеском, с размахом, с истинно саратовской удалью, сослалась на учёного, который ещё не существует.

— Он малоизвестен, — выдавила я. — Очень… узкий круг.

Эдвин кивнул снова, и на этот раз в его взгляде я прочитала уважение. Тихое, сдержанное, настоящее уважение к девушке, которая изучает физику в свободное время и читает труды малоизвестных учёных из узкого круга.

Господи. Если бы он только знал.

— Спокойной ночи, Элизабет, — сказал он, и голос его стал мягче, и имя прозвучало не так, как обычно, не сухо и официально, а чуть медленнее и чуть теплее.

— Спокойной ночи, дядюшка Эдвин, — ответила я.

Он развернулся и пошёл по коридору, и я смотрела ему в спину, на чуть ссутуленные плечи, на затылок, на тёмные волосы, и стояла на своей третьей ступеньке, вцепившись в перила, и не двигалась, пока его шаги не стихли и дверь кабинета не закрылась.

Потом я медленно выдохнула всей грудью.

Физика. Эйнштейн. Узкий круг. Ложись спать, Лиззи. Просто ложись спать.

Леди Кэролайн Драммонд приехала на следующий день к обеду и без детей.

Это я отметила сразу: ни мальчика, ни девочки. Вероятно, решила, что знакомить потенциального жениха с потенциальными проблемами на первой же встрече — стратегическая ошибка. Умная женщина, подумала я. Расчётливая. Тридцатилетняя вдова из моего мира поступила бы точно так же.

Из кареты она вышла легко, придерживая подол зелёного шелкового платья левой рукой, и я разглядывала её из окна второго этажа, прижавшись лбом к стеклу.

Кэмпбелл не соврал: хороша. Не красавица, не из тех, при виде которых у мужчин отвисает челюсть, но хороша по-взрослому, по-уверенному, так, как бывают хороши женщины, которые точно знают, что им идёт. Тёмные волосы были уложены гладко, без единого выбившегося локона. Лицо спокойное, приятное, с мягким подбородком. Полноватая — но полнота эта была не рыхлой и не болезненной, а приятно тёплой и мягко округлой, такой, какую в этом веке, наверное, считали признаком здоровья и достатка. Плечи, грудь, бёдра — всё на месте, всё в пропорции. Интересно, подумала я, что бы сказал Фицуильям. Скорее всего — одобрил бы. Таз у леди Драммонд, кажется, был именно таким, какой он ценил.

Я отлепилась от стекла и пошла переодеваться.

За обедом леди Драммонд сидела напротив Эдвина, по правую руку от Кэмпбелла. Матушка — рядом со мной, и спицы её, разумеется, остались наверху, но пальцы всё равно шевелились, перебирая невидимые петли.