Книга Бедная родственница, страница 111 – Лина Хост

Пауза. Короткий вдох.

— Я пришла, потому что мне нравится ваша поднятая левая бровь. Я нахожу это привлекательным.

Эдвин нахмурился. Непроизвольно.

— И ещё, — она не останавливалась, словно боялась, что если замолчит хоть на секунду, то уже не сможет продолжить, — ещё я считаю, что вы красиво улыбаетесь. Хоть и делаете это возмутительно редко.

Она коротко выдохнула и добавила последнее, самое главное, глядя на него:

— А ещё, Эдвин… вы мне нравитесь. Как мужчина.

Она произнесла это и выдохнула. Потом быстро развернулась, не дожидаясь ответа, не давая ему времени, и пошла по коридору прочь, и её шаги стучали по паркету всё тише и тише, пока не стихли совсем.

Эдвин стоял в дверях. Рука с незастёгнутой запонкой висела вдоль тела.

Он простоял так минут десять. Может быть, дольше.

Потом Эдвин вернулся к зеркалу. Медленно, сосредоточенно застегнул запонку — пальцы слушались не сразу, и он позволил себе усмехнуться этому, коротко и горько. Повязал шейный платок. Одёрнул жилет. Провёл ладонью по волосам.

В зеркале на него смотрел человек, принявший решение.

Он вышел из комнаты, прошёл по коридору — мимо портретов предков, мимо высоких окон, за которыми всё ещё моросил дождь, мимо вазы с увядающими астрами на консольном столике — и остановился перед дверью гостевых покоев, где разместили семейство Макгрегор.

Постучал.

Дверь открыла горничная, присела в реверансе, отступила. За ней, в светлой комнате с высокими потолками и бледно-голубыми обоями, сидели леди Эмма у окна с вязанием на коленях и Элизабет — на диване, с книгой.

Элизабет подняла на него глаза и Эдвин увидел в них всё: и страх, и надежду, и ту же решимость, что была десять минут назад у его двери.

— Лиззи, — сказал он, и впервые не стал поправлять себя. — Оставь нас. Мне нужно переговорить с леди Эммой.

Она встала, неловко уронив книгу на диван и вышла, не сказав ни слова.

Эдвин повернулся к леди Эмме. Он решил для себя всё. Совершенно. Абсолютно. Бесповоротно. Он пришёл просить руки Лиззи.

Ну вот и всё, — подумала я, прикрывая за собой дверь нашей с матушкой спальни и стараясь не встретиться с ней взглядом, потому что взгляд у матушки был такой, что им можно было бы зажигать камины без всякой растопки.

Я прошла к дивану, чувствуя этот взгляд спиной, лопатками, затылком, всеми возможными местами, какими только можно ощущать чужое осуждение, и опустилась на диван.

Потом схватила первую попавшуюся книгу — даже не посмотрев, что это, — раскрыла её и сделала вид, что читаю.

Минуты через две я с удивлением обнаружила, что держу её вверх ногами.

Впрочем, какая разница. Я ведь всё равно не читала. Я просто сидела, уткнувшись в страницы, и ждала. Чего ждала — сама толком не понимала. Может быть, того, что матушка наконец вздохнёт. Может быть, того, что не вздохнёт. Может быть, того, что в дверь постучат — хотя, если честно, на это я надеялась меньше всего, потому что после вчерашнего я уже почти убедилась: стучать ко мне теперь будут разве что с прошением переехать в монастырь.

Потому что после вчерашнего, надо полагать, уже пол Шотландии знает, что Элизабет Макгрегор, пока у дядюшки шли именины и пока приличные дамы обмахивались веерами и обсуждали погоду, бегала в беседку. К вдовцу. К тому самому, который оценивал размер моего таза в первое же знакомство, чтоб ему икалось.