Книга Она забыла, кто такая, страница 81 – Ева Гуревич

И Полозов это тоже понимал.

[1] Из Послания к Римлянам, 2:5-6

[2] Из Послания к Галатам, 6:7-8

Вечером Юра поставил чайник, сел за стол и разложил перед собой сложенные письма, предварительно надев тонкие перчатки. Он почувствовал в горле странную горечь. Утренние события еще не улеглись, хоть он и пытался вернуть себе ровное дыхание долгой прогулкой по городу. Ему пришлось подвергать риску репутацию архивистки, лгать ей в глаза, пользуясь доверием. И как позорно он был пойман с поличным, да и кем — Полозовым! С этим его странным, пугающим спокойствием. Ни оправдания, ни защиты, ни нападения. И Анна. Её лицо в дверях, растерянное, испуганное. Сколько же он всего наворотил сегодня, и даже не знал наверняка, что это того стоило.

Юра выдохнул и развернул первое письмо. Почерк был аккуратный, чуть наклонённый, с излишней тщательностью в некоторых буквах.

Милой Софье,

Я всё откладывала этот разговор, потому что сама не понимаю, что происходит и как об этом говорить, не обидев его даже в мыслях. Ты знаешь, как я боюсь показаться неблагодарной судьбе — ведь мне даровано то, о чём другие только мечтают, и всё же я не нахожу покоя.

После всего случившегося он стал иным. Я говорю это не с упрёком — напротив, он ещё внимательнее, ещё осторожнее со мной, как будто я хрупкая вещь, которую легко разбить. Но в этом и есть странность: он как будто рядом, и в то же время где-то очень далеко, куда мне не дотянуться.

Я вижу, что он чего-то боится, хотя старается это скрыть. Когда я спрашиваю его прямо, он улыбается и говорит, что мне не о чем тревожиться, что всё устроится, стоит лишь немного подождать. И я верю ему. Разве могу не верить? Ведь если не верить ему, то чему тогда верить вообще?

Иногда мне кажется, что я сама всё выдумываю, что это лишь след от тех тревог, которые принесла в наш дом эта ужасная история с папенькой. Теперь, когда всё, слава Богу, позади, я должна быть спокойна, благодарна и счастлива. И всё же в душе у меня поселилось какое-то ожидание, как будто перед грозой, когда ещё тихо, но уже нельзя не чувствовать, что воздух изменился.

Он не оставит меня, я знаю это. Я вижу, как он смотрит, как держит мою руку, как говорит о будущем — пусть и не так определённо, как прежде. Просто ему нужно время. Ему трудно, и я должна быть терпелива. Любовь ведь в том и состоит, чтобы верить и ждать, не требуя доказательств каждую минуту.

Ты скажешь, что я опять всё оправдываю. Может быть. Но разве можно иначе, когда любишь?

Юра опустил письмо на стол и провёл рукой по лицу. Тихо закипал чайник, но он его не слышал. Он смотрел на хрупкий желтый лист и думал о прочитанном. Он увидел что-то мистическое в том, что из всех писем он взял именно это. Но тут же усмехнулся собственной мысли — стоит ли удивляться чему-то мистическому, когда еще несколько часов назад разговаривал с человеком, больше века охраняющим временную петлю?

В письме Екатерины он узнал Анну. Ощущения и сомнения, которые тут же сглаживаются, страх — и сразу же оправдания. Если что-то не сходится — значит, ты просто не до конца видишь. Если человек отдаляется — значит, ему тяжело, и нужно подождать. Если он не говорит прямо — значит, есть причина, которую нужно уважать. Ни одного вопроса, который доводился бы до конца, ни одного требования. Только вера, которая сама себя подпитывает. Он вспомнил, как Анна смотрела на Полозова в архиве — внимательно, чуть затаённо, словно боялась спугнуть. Или боялась его самого?