Книга Она забыла, кто такая, страница 52 – Ева Гуревич

Екатерина ощутила, как мир сузился до запаха его кожи, до шёпота листьев, до собственного бешеного пульса.

* * *

В своей комнате Екатерина закрыла дверь на задвижку и зажгла лампу. Пламя дрогнуло.

Писать — значит удержать чувство, не дать ему расплескаться. Она часто писала Софье, подруге детства. И часто — не отправляла письма. Складывала их в шкатулку. Слова были единственным местом, где она могла быть честной.

Перо коснулось бумаги.

«Софья, если бы ты видела его сегодня…»

Чернила ложились легко.

«Он смотрел на меня так, будто в мире больше нет никого. И я ненавижу себя за то, что верю этому взгляду».

Она остановилась. Сердце билось быстро.

«Он пугает меня. В нём есть что-то, что заставляет меня насторожиться. И всё же, когда он рядом, я забываю собственные страхи. Он сказал, что забвение — это милость. Но с ним я будто забываю, кто я такая. Если это милость, пусть Господь возьмёт её обратно».

Рука дрогнула. Комната вдруг показалась тесной. Воздух — густым. Пламя лампы зашипело и вытянулось тонкой струёй.

Екатерина вдохнула. Запах, сначала едва заметный. Не жасмин, не воск. Дым.

Она резко подняла голову. В комнате было пусто. Тяжёлые портьеры неподвижны. Окно закрыто.

«Показалось», — сказала она себе.

Сердце колотилось сильнее. Перо снова коснулось бумаги.

«Он всегда приходит прежде, чем случится непоправимое…»

Пламя лампы затрепетало. Запах усилился. Её виски сдавило. Мир будто чуть качнулся. Стены отдалились и одновременно придвинулись.

И тогда мысль — чужая, ледяная — прошла сквозь неё.

«Это не сон. Это вечность. Главное — не дать ему приблизиться. Он принесет беду».

Рука начала писать быстрее, чем она успевала осознавать. Сердце сорвалось в горло.

«Я снова чувствую дым».

Чернила расползались, как кровь.

Екатерина пыталась остановить руку — но пальцы будто жили собственной волей. Буквы ложились неровно, рвано.

В ушах зашумело.

— Нет… — прошептала она.

Запах дыма стал явным. Настоящим. Она вскочила, опрокинув стул.

Пламя лампы взметнулось выше.

Ей показалось — всего на миг — что за её спиной кто-то стоит. Тихо. Неподвижно.

Она резко обернулась. Никого. Только её отражение в зеркале — бледное, с расширенными зрачками. Перо выпало из пальцев. Екатерина уставилась на лист.

Последние строки смотрели на неё чужим почерком — её же рукой, но с иной силой нажима.

«Мне нужно записывать все, что я вижу и слышу. Я знаю, что это спасет мне жизнь».

— Я не писала этого… — прошептала она.

Но чернила были свежими.

Дым исчез так же внезапно, как появился.

Комната снова стала обычной. Только сердце всё ещё билось так, будто за дверью уже разгоралось пламя.

— Василиса? — сонно пробормотала Анна.

Соседка стояла на ее пороге в домашней серой футболке, пижамных штанах и пушистых розовых тапочках. В одной руке она держала бутылку белого вина, в другой – пакет с виноградом и пачку сыра «Тильзитер».

— Спала что ли? — удивленно спросила она и приподняла бутылку. — Я к тебе с соседским визитом.

Анна потерла глаза и сделала шаг в сторону, пропуская соседку в квартиру.

— Ты бы хоть позвонила.

— Позвонила, написала, — ворчала Василиса, по-хозяйски шагая по коридору. — Где те времена, когда соседи приходили друг к другу без звонка.

— До изобретения телефона. Тогда телеграммы присылали.