Книга Уйти нельзя. Он под запретом, страница 30 – Аделия Вайзерманн

— А если проверить? — спросила я.

— Как? — он посмотрел на меня. В глазах — усталость. И что-то ещё. Живое. Настоящее.

— Сделать что-то, что не входит в твой сценарий, — сказала я.

Он посмотрел на меня. Долго. Но не так, как раньше — с напряжением, с огнём, с той опасной искрой, от которой у меня перехватывало дыхание. С интересом. С вызовом. С опасностью.

— Например? — спросил он.

— Например, скажи мне, что я для тебя ничего не значу, — я подошла вплотную. Теперь между нами было меньше десяти сантиметров. — Глядя в глаза. Без подготовки. Без системы. Без камер. Без 002. Без всего. Просто ты и я.

— Ты хочешь, чтобы я сделал больно? — спросил он.

— Я хочу понять, можешь ли ты, — сказала я.

Он молчал.

Секунду.

Две.

Десять.

Я слышала, как тикают часы на стене в кабинете — дверь осталась открытой, и звук эхом разносился по коридору. Слышала, как гудит вентиляция. Как бьётся моё сердце — сто тридцать ударов в минуту, не меньше.

— Не могу, — сказал он.

— Почему? — спросила я.

— Потому что это будет ложь, — он коснулся моего лица. Кончиками пальцев. Холодных, сухих, точных. — А я не умею врать. Система научила меня всему — скрывать, притворяться, играть роли. Но не врать. Не тебе.

— Тогда скажи правду, — сказала я.

Мы не успели дойти до общего зала.

Свет мигнул — раз, два, три — и погас. Не везде. Только в нашем коридоре. Как будто система поставила на нас точку. Как будто кто-то невидимый нажал кнопку «выключить» и теперь рассматривал нас в темноте.

— Опять? — спросила я.

Он не ответил. Смотрел на потолок, где мигали аварийные лампы — красные, тревожные, как сирена скорой. Свет падал на его лицо, делая его чужим — почти неузнаваемым. Острые скулы, глубокие тени под глазами, линия челюсти, которая казалась вырезанной из камня.

— Это не штатный сбой, — сказал он.

— А какой? — спросила я.

— Я не знаю, — он достал планшет. Экран был черным, мертвым, как выключенный телевизор. Нажал кнопку — ноль реакции. Потом ещё раз — сильнее, почти с отчаянием. Ничего. — Каналы не отвечают. Система молчит.

— Может, генеральная уборка? — я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла нервной, почти истеричной.

— Анна, — он посмотрел на меня. Впервые за всё время — растерянно. Не холодно, не контролирующе, не отстраненно. По-человечески. — Это не смешно.

— Я и не смеюсь, — сказала я. — Просто пытаюсь не сойти с ума.

Он сунул планшет в карман. Пошёл по коридору. Быстро, почти бегом. Я — за ним.

Мы свернули в общий зал.

И я замерла.

Экраны не работали. Мониторы погасли — их черные поверхности отражали красный свет аварийных ламп, как зеркала в комнате страха. Камеры не мигали — их красные огоньки погасли все, до одного. Впервые за всё время я не чувствовала на себе их взглядов.

Участники сидели на своих местах, но не двигались. Застыли в тех позах, в которых их застал сбой. Участник 009 — согнувшись, положив голову на сложенные руки. Участник 012 — выпрямившись, глядя в одну точку пустыми глазами.

Координаторы стояли у стен, глядя в одну точку. Руки — вдоль тела. Лица — без единой эмоции. Как солдатики в серых мундирах, у которых вынули батарейки.

Наблюдатели за стеклом — как манекены в витрине. Застыли с планшетами в руках, с открытыми ртами, с недописанными отчетами.