Книга Не убегай, страница 117 – Амина Асхадова

Я вижу по его лицу — новость серьезная, но он пока не понимает, как именно ее подать.

— Мурад Эминович, доброе утро! — начинает он осторожно. — По делу Одинцова… есть движение…

Я захожу в кабинет, кладу папку и только потом поднимаю на него взгляд, делая вид, что фамилия отца Адель меня вовсе не тронула.

Здесь каждое «движение» может означать все что угодно — от смены следователя до разворота дела на сто восемьдесят градусов.

— Говори.

Он закрывает дверь и понижает голос, хотя в семь утра в здании прокуратуры мы и так одни.

— Вчера суд удовлетворил ходатайство защиты, — начинает он. — Меру пресечения для Одинцова Роберта изменили. Содержание под стражей заменяют на домашний арест.

Она делает паузу, давая мне время уложить информацию в голове.

— Основания? — спокойно уточняю я, хотя прекрасно знаю, какие именно формулировки там могли прозвучать.

— Состояние здоровья и отсутствие прямых доказательств на данном этапе, несмотря на давление общественности. Плюс защита грамотно сыграла на том, что следственные действия в активной фазе завершены, — перечисляет она, открывая папку. — Суд посчитал, что риски сокрытия минимальны.

— Кто в защите?

— Как же? — удивляется помощник. — Зейналов взялся за дело.

Я киваю. Зейналов — тот еще хитрый жук. Значит, прислушался к моим словам в клубе, а мне не звонил, потому что сложил два плюс два и пользуется шансом выиграть дело.

— Документы уже ушли в СИЗО, — добавляет помощник. — Сегодня к вечеру его переведут домой. Формально — под круглосуточный контроль. Ограничения стандартные: электронный браслет, запрет на контакты с фигурантами, обязательные явки…

Домашний арест — это не оправдание и не победа. Это пауза чертова передышка, если уместно. И именно поэтому она так раздражает общество.

— Резонанс будет, — говорит помощник, словно читая мои мысли. — Дело и так на слуху. Все-таки фигура неоднозначная.

Неоднозначная — мягко сказано.

Я знаю, что уже к обеду эта информация выйдет за пределы здания. Дело Одинцова давно перестало быть просто делом, и Роберт давно перестал быть просто подозреваемым. Он стал символом. Удобным, грязным, громким. Такими делами любят кормить публику: здесь есть и деньги, и семейная драма, и громкие фамилии.

— Пусть будет резонанс, — отвечаю я ровно.

Я делаю пометку в блокноте.

Она уже собирается уходить, но останавливается у двери.

— Среди своих уже шепчутся, — говорит он тише. — Говорят, что слишком мягко… он отделался… и интересуются вашей позицией…

— Пусть лучше займутся работой, если не хотят остаться без работы, — отвечаю я без раздражения.

Когда дверь закрывается, я остаюсь один и впервые за утро позволяю себе чуть дольше задержать взгляд в окне.

Я ничего не сделал.

Я не давил на следствие.

Я просто не мешал Зейналову делать свою работу. Не ускорял, не замедлял, не превращал процесс в показательное дело, как и обещал ему.

В системе это редкость, потому что если есть резонанс — я должен вмешаться.

После второго совещания ко мне заходит следователь по делу Роберта, который, насколько мне известно, здесь уже с семи утра.

— Можно? — спрашивает он.

Я киваю.

Он закрывает дверь, подходит ближе, но не садится.

— Мурад Эминович, хотел уточнить по дальнейшему ходу Одинцова, — говорит он без лишних вступлений.