Книга Псевдоним «Эльза», страница 68 – Виктория Дьякова

— Достань платье, Зина, – теперь голос Маши прозвучал требовательно. – Если ты не сделаешь это, я сделаю сама.

— Ну до чего же ты упрямая!

Понимая, что переубеждать бесполезно, Зина направилась к чемодану, стоявшему на подставке у двери. Опустив на пол, открыла его.

— Ты же сама себе вредишь, – продолжала сокрушаться она, перебирая аккуратно сложенные вещи. – К тому же Сталин…

— Мне всё равно, что Сталин, – Маша нетерпеливо прервала её. – Всё равно, что большевики, что эта самая мадам Опалева, о которой ты сегодня твердишь беспрерывно. Сейчас мне всё равно даже, что вот-вот начнется война. Я была на войне, Зина, я знаю все её ужасы. Я видела красных, я знаю, на что они способны, мне прекрасно известна госпожа Опалева, кем она стала, на чью сторону переметнулась, как изуродовала мою жизнь. Я её простила, Зина. Пусть Бог её судит, мне судить её не дано, я не в праве. Но то, что она оказалась с ними – для неё само по себе наказание, какого и врагу не пожелаешь. Они никогда её не примут, используют и выбросят как тряпку, но это её судьба. Она сама её выбрала. Если бы зависело от меня, то я бы ходатайствовала перед кем угодно, чтобы она заняла достойное место в нашем обществе, я бы всё сделала, чтобы спасти её от этих краснозвездных извергов. Но репутация, Зина, – её уже не исправишь, достойного места среди эмиграции она не займёт, с тобой и со мной не сравняется. А на меньшее она не согласна. Тут уж я ничем помочь не могу.

— Сравняться с тобой?

Зина встряхнула платье, рассматривая его.

— Чего захотела? Сравняться с княжной Шаховской! Она всегда к этому и рвалась. Из грязи в князи, говорят. Вот из самой грязи в княгини и прошла. Хорошо, что ненадолго.

— Осуждая её, ты осуждаешь Грица, – заметила ей Маша серьёзно. – А этого я не могу тебе позволить. Подойди, дай я посмотрю на платье, – попросила она сестру. – Я не доставала его много лет. Зачем? Всё равно надеть не смогу. Только плакать от обиды.

— Вот что значит Франция, сколько ему лет, а как новое, – Зина положила платье перед Машей на постель. – Пошив салона мадам Жоли, Санкт-Петербург. Где теперь эта мадам Жоли, к которой очередь на рождественский туалет надо было занимать ещё летом, столько было у неё заказов? Если успела убежать от большевиков, то наверняка в Париже. А если не успела – увы, – Зина грустно вздохнула. – Совсем даже не помялось. Его и гладить не надо.

— Я берегла его, потому что это было любимое платье Грица, – Маша провела дрожащими от волнения пальцами по мягким кружевам. – Потому что я была в нём счастлива. В минуты отчаяния, одиночества, когда я дрожала от холода там, в нашем доме у озера, и даже не могла затопить печь, ждала, когда же приедет Оле, я говорила себе, что если случится чудо, если я снова смогу ходить, я надену его для Густава, как когда-то надевала для Грица. Сегодня наступил такой день, и ты не убедишь меня, что это не так, что надо ещё поберечься, – она взглянула на сестру, глаза её блестели от слез. – Мы ждали этого дня годами, и я, и он. Он должен увидеть, что я могу ходить, Зина, пойми. Что я такая же, как была прежде, и седина на висках – не в счет. Пожалуйста, помоги мне, – попросила она тихо. – Я хочу надеть это платье и дойти до гостиной. Хотя бы до гостиной. Сама.