Книга Тайна Лукичёвского Беловодья, страница 46 – Евгений Калачев

— Слава богу, дошли! Еще чуть-чуть – и будем отдыхать!

Сестренки вошли в келью, Евдокия, перекрестившись, взяла у Маруси икону Спаса, поставила её на полочку иконостаса, опять перекрестилась, потом достала из кармана полушубка коробок спичек, чиркнула спичкой. Спичка вспыхнула с первого раза, Евдокия подожгла фитиль свечки, яркое, после ночной тьмы, стоявшей в келье, пламя, разгоняя тени, заиграло отблесками желтого теплого света на иконах, на стенах, на скудной мебели их пристанища. Евдокия помогла снять со спин сестренок котомки, положила их на скамейку, из своего мешка достала большое верблюжье одеяло, но раскладывать его на настиле не стала, а, осмотревшись, увидела у печки два веника. Взяв веник посвежее, вышла с ним на улицу, на всякий случай почистила его о снег и, вернувшись в келью, аккуратно смела пыль с настила.

— Все, можете залазить, пока не раздевайтесь, а чтобы не простыть – накиньте сверху одеяло. – Да, Пелагея, отвяжи от пояса котелок. Ночью за водой на родник я не пойду – чай сегодня будем кипятить из снега.

Пока сестренка отвязывала котелок, Евдокия подошла к печке, открыла на трубе заслонку, открыла дверцу топки. Рядом с печкой лежали три сухих полена, береста. Она положила в топку кусок бересты, сверху наложила лучины, которую нащипала большим ножом от полена, чиркнула спичкой. Береста и сухая лучина, потрескивая, вспыхнули, словно порох, ярко осветив теперь уже все помещение. Евдокия аккуратно положила сверху два полена, прикрыла дверцу.

— Все, сестренки, скоро будет жарко, но вы не раздевайтесь – дерево должно прогреться! А я быстро принесу еще дров и снега наберу в котелки.

И только тут Евдокия увидела, что входная дверь в келью распахнута настежь. И она поняла, что её подспудно беспокоило, пока она зажигала свечу, доставала одеяло из мешка с лямками, пока растапливала печь, – она поняла, что чувствовала все это время чей-то взгляд – незнакомый и настороженный, совсем бесстрашно-дикий, но вместе с тем и осмысленный. От этого Евдокии стало немного не по себе, и, если бы это она почувствовала где-нибудь в тайге или в горах, она, конечно, перепугалась бы сильно, но здесь, в келье, у нее за спиной был иконостас и горевшая свеча, младшие сестренки, которые обессилили так, что им было уже все равно: смотрит на них кто неизведанный и потому страшный или нет, трещавшая сухими поленьями печь, от которой теплый, еще слегка влажный, словно дымка, воздух поднимался к низкому, тяжелому, а потому прочному потолку. В конце концов рядом у стены стоял заряженный мощными патронами карабин, пуля которого с близкого расстояния убьет любого зверя на этой земле. Евдокия пристально смотрела в проем двери, но не видела того, кто смотрит на нее, наверное, в тот момент ей не дано было это видеть. Как не видела она никакого движения там, за пределами кельи. И она поняла, что бояться этого неосознанного еще ею взгляда ей не надо, и она, поклонившись – проем двери был низким, шагнула на улицу, прошла до дровяника, где набрала охапку поленьев, а потом натромбовала полные котелки снега.

А утром сестренки обнаружили возле кельи, на снегу, следы гигантского волка. А потом, когда Евдокия принесла с родника ведро воды и поставила варить с сухим молоком кашу из пшена, с низкого неба, затянутого с утра серыми тучами, повалил снег. Снег заваливал и малоснежные по сих пор перевалы, и звериную тропу, которую теперь даже знающий сюда дорогу человек не мог определить на глаз, и следы гигантского волка, и их следы, идущие через два перевала к скиту. И снег был спасением не только для сестренок – теперь даже на лошадях сюда было добраться трудно, а когда снег затвердеет – и вовсе невозможно, но и для всего живого. Снег укрывал от морозов и корни растений, и многочисленных мелких грызунов: мышей и бурундуков, которые, впрочем, уже залегли в зимнюю спячку, и куропаток, которые пробивали под снегом глубокие туннели, и даже берлогу хозяина тайги – медведя…