Книга Об исполнении доложить, страница 51 – Вадим Пеунов

Сомов понял мою тревогу:

— Замышляют что-то пакостное.

Я попросил его мобилизовать городские группы самообороны, а также всеобуч на борьбу с ракетчиками-сигнальщиками.

— Пусть местная газета поместит хороший материал о тех, кто отличится в этом деле, – посоветовал Белоконь.

— Надо заставить нервничать хозяина передатчика. Пусть у него вызревает опасение, что патриоты вездесущи. Он начнет принимать какие-то меры, активизируется, – согласился я с ним.

Поехать в Ивановку вместе с Сомовым и Белоконем мне не довелось. Меня в кабинете у председателя райисполкома разыскал капитан Копейка и сообщил:

— Товарищ полковник, к вам прибыла военврач Неделина. Она по поводу того госпиталя, в котором оперировали Сугонюка.

Пришлось извиниться перед Федором Николаевичем. Он отпустил меня:

— Мы всегда предпочтение отдаем тем делам, которые неотложны.

Я поспешил в отделение НКВД.

В кабинете капитана Копейки меня поджидала рослая женщина, одетая в форму военврача. Капитан Копейка тактично оставил нас вдвоем.

Военврач заговорила низким, грудным голосом:

— Меня прислали к вам как специалиста по госпиталю № 35767. Я там работала врачом и была свидетелем его гибели. Любовь Ивановна Неделина, – представилась она.

Неделина! Неделиным было подписано медицинское свидетельство Сугонюка.

— Значит, госпиталь погиб? – спросил я, предложив Неделиной присесть.

— Да. Тридцатого июля. Наскочили фашистские танки, начали утюжить повозки с ранеными, расстреливать сараи, где находился медперсонал. Мой муж был начальником этого госпиталя. Он поднял над собою санитарный флаг и пошел навстречу одному из танков, намереваясь таким способом приостановить ужасную бойню. Танк вдавил его в землю. Меня усадили в одну из машин с ранеными. Как вырвались из этого ада, не представляю, я тогда потеряла сознание.

— Любовь Ивановна, может быть, припомните, двадцать девятого июля, накануне этих событий, раненых эвакуировали?

— Само собою. Раненых оперировали и при первой же возможности отправляли в тыл, чтобы освободить место для других.

Если верить свидетельству, Сугонюк был эвакуирован именно двадцать девятого. Выходит, мои подозрения необоснованны? А я такую отличную систему выстроил, связал воедино все известные факты.

Осторожно спрашиваю Неделину:

— Часто доводилось вашему госпиталю комиссовать раненных, особенно контуженых?

— Мы оперировали и отправляли в эвакогоспитали. Комиссовали уже там. Тем более контуженых.

— А в порядке исключения? – допытывался я.

— В той напряженной обстановке могли быть и исключения…. Хотя жизнь на них не очень-то щедро отпускала время. Я – нейрохирург, а по восемнадцать часов не выпускала из рук скальпеля, ампутировала. Время летнее, раны гноятся. Чуть что – и гангрена.

Я показал ей фотокопию свидетельства Сугонюка. Неделина дважды прочитала его вслух, долго присматривалась к подписи, наконец заявила:

— Подпись моего мужа. Со всеми характерными особенностями. Выдано двадцать девятого… Ужаснейший день. За ночь доставили большую партию раненых. Чуть рассвело, все, кто мог, взялись за скальпели. Нас бомбили. Где-то после обеда, часа в четыре, погиб хирург Грипак. Накрыл раненого во время бомбежки. Муж заканчивал его операцию. Потом мы похоронили Грипака. И после этого уже ничего делать не могли. Выпили по полстакана спирту, завалились спать. Возможно, на свидетельстве перепутана дата?