Книга Так сказала бабушка, страница 91 – Николай Владимирович Андреев

— И все на этом! Все! Ничего больше меня не волнует!

— Да не совращал я вашу дочь! – взорвался Соловушкин. – Мне даже уламывать ее не пришлось! Я, если хотите знать, уж и забыл, когда в последний раз кого-то уламывал, тем более совращал!.. Хотя нет, вру, помню – в двадцать лет. Точно! В двадцать один год я начал давать сольные концерты, и с тех пор уламывать и совращать стали уже меня.

Лицо старика после этих слов будто окаменело. Он сжал губы, отчего на том месте, где они находились, появилась одна плохо склеенная черточка, сквозь которую секундой позже прозвучало проклятье в адрес подлеца, и с решительным видом направился к выходу из комнаты.

Соловушкин бросился за ним. Догнал у двери и, обняв за плечо, повернул обратно.

— Ну не горячитесь вы, Олег Дмитриевич, не надо. Я совсем не хотел обидеть вашу дочь. А впрочем, вы, наверное, правы! Да! Я действительно не сдержался! Потерял голову! Но! У меня есть одно смягчающее обстоятельство – я любил ее! И она любила меня. И мы оба были счастливы! Понимаете теперь, в чем тут загвоздка?

Старик с сомнением посмотрел на Соловушкина. Перевел взгляд на заляпанную жирными пальцами голую красотку с обложки журнала «Playboy» и спросил, означают ли эти слова то, что он согласен жениться на его Юльке.

— Нет! – вырвалось из Соловушкина.

— Нет?

Соловушкин замялся. Стараясь говорить проникновенно, с чувством, так, как он обычно исполняет песни о России, сказал, что рад бы жениться на Юлечке, да, увы, не может – женат.

— А так бы, поверьте, со всем моим огромным удовольствием!

Оглядев комнату, старик спросил, если он женат, почему в доме нет жены:

— Где она?

— Где-где… Ушла к мамочке. Уже во второй раз в этом году, между прочим.

— Надеюсь, насовсем?

— Если бы! Только до тех пор, пока у меня не начнется изжога от ресторанной пищи.

Найдя то, что искал – початую бутылку шампанского, – Соловушкин приложился к горлышку. Вытерев ладонью губы, сказал: стоит жене приревновать к какой-нибудь вешалке и уйти из дома, как у него тотчас разыгрывается изжога. Несколько дней он мучается, страдает, потом не выдерживает и отправляется на поклон к теще. Клянется, что, кроме нее и ее дочери, других баб у него нет, обещает выплатить денежную контрибуцию с аннексией принадлежащих ему земельных участков в пригороде, расписывается под актом безоговорочной капитуляции остатками еще не выпитой ими крови и только после этого получает допуск к кухне, а вместе с ней и к телу жены.

Последние слова о теле жены, в отличие от предыдущих слов о кухне, Соловушкин произнес с неприкрытой неприязнью.

— Ну, ничего, ничего, – по-отечески похлопал его старик. – Моя Юлька не хуже твоей стряпать умеет. Особенно у нее щи с борщом славно получаются. Попробуешь, пальчики оближешь.

— Не люблю борщ. А щи еще с детского сада на дух не переношу.

Старику не понравились эти слова, а более – капризный тон, какими они были произнесены. Он недобро посмотрел на опухшее после сна и шампанского лицо Соловушкина и предложил на выбор: либо жрать баланду на Колыме, либо вкушать в кругу семьи борщ и благодарить его, папу, за то, что тот оказался к нему столь снисходителен и добр.

— В общем, давай решай, парень, где тебе коротать остаток дней: на Юльке или на нарах. Мне ждать некогда.