Книга Так сказала бабушка, страница 151 – Николай Владимирович Андреев

Повесив плащ обратно на вешалку, Романов взялся за пиджак.

— Помнишь, – сказал он, – ты пропел несколько строчек из песни Земфиры, а Борис Сергеевич следом прочел еще одну?

— Ну?

— Строчки были из одной песни, но такие, что ни я, ни любой другой нормальный человек, раньше не слышавший ее, ни за что бы об этом не догадался.

— И что?

Романов вынул из кармана пиджака записную книжку. Перелистал ее и, сказав: «Пока ничего», отошел к окну.

У Коновалова зазвонил телефон. Он поднес его к уху и гаркнул что есть мочи:

— Нашли? Точно? Где? В кармане рубашки? Молодцы! Ну-ка, прочитай, что там написано. Да-да, целиком! Полностью!

В комнату вошел Самородов. Переступил порог и огляделся, пытаясь понять, что тут происходит.

Увидев его, Коновалов махнул рукой, дескать, заходите, не стесняйтесь.

— Так, слушаю тебя, говори… Мне больно, больно, дрожь в руках… Понял, давай читай дальше… Темно в глазах, и стынет воля… Ага… За что мне, Бог, такая доля, из праха превратиться в прах… Еще есть? Читай еще… Мне больно, больно, что со мной… В моей груди не сердце плачет…

— Надо же, – перебил его Романов. – У меня тут в записной книжке Игоря Дмитриевича то же самое написано. Какое удивительное совпадение, Игорь Дмитриевич! Не правда ли?

Самородов бросил быстрый взгляд на него, потом на Коновалова. Широко улыбнулся и, резко развернувшись, выбежал из комнаты.

— Держи его! – крикнул Романов.

Все – Коновалов, Малявин, Романов, – мешая друг другу, ринулись за ним. Выскочили в коридор, скатились по лестнице со второго этажа на первый, пробежали несколько шагов и, уткнувшись во входную дверь, остановились.

— Что случилось? – вышла из соседней комнаты Максимова.

Коновалов спросил, видела ли она Самородова.

— Да. Минут пять-шесть назад мы разговаривали с ним.

— Из дома кто-нибудь сейчас выбегал?

— Нет.

— Точно?

— Точно. Я бы услышала… А что произошло?

Коновалов взял Малявина за руку. Подтащил к двери и строго-настрого приказал стоять здесь, никого из дома не выпускать.

— Так, что дальше… На всех окнах решетки. Значит, из окон он не выскочит. У двери сторож. Что еще? Ах да, черный ход.

Обернувшись к Максимовой, спросил, есть ли из дома еще какие-нибудь выходы и где они находятся.

— Есть один. Из кухни. Но я его еще вчера утром закрыла на ключ, чтоб пьяные не шлялись… Что-то не так?

— Все так.

Коновалов позвонил по телефону. Обрисовал тому, с кем разговаривал, ситуацию в доме и попросил на всякий случай захватить с собой кинолога с ищейкой.

— Ну, все! Теперь он от меня никуда не уйдет, – сказал, кладя телефон в карман. Поднял голову и закричал во весь голос: – Эй! Самородов, сукин ты сын! Слышишь меня? С тобой разговаривает капитан уголовного розыска Коновалов! Выходи! Тебе не выбраться!

Подождал, не будет ли ответа, и, обращаясь к хозяйке, тихо спросил, куда ведет коридор.

— Вниз, в подвал, – так же тихо ответила та.

— Оттуда другой выход есть?

— Нет.

— Нет? Отлично. Идем.

Из зала вышли актеры. Словно брошенные птенцы, они жались друг к другу и жалобно смотрели по сторонам в надежде на то, что их сейчас успокоят и все, что надо, объяснят.

— Что случилось? – еле слышно спросила Величкина. – Что с Игорем Дмитриевичем? Где он?

— Вы разве не уехали? – удивился Коновалов.

— Нет. Мы автобус ждем.