Книга Так сказала бабушка, страница 139 – Николай Владимирович Андреев

— Он сказал, что заболел.

— Точнее, пожалуйста. Он сказал, что заболел, или он заболел на самом деле?

— А я, по-вашему, похож на врача? – вопросом на вопрос ответил Самородов. – Он пришел ко мне незадолго до спектакля, поохал, вроде того, что бюллетенит, нету сил, и сгинул.

— Вот тогда мой тренер мне и предложил: беги, мол, – донесся девичий голосок с того места, где сидели молодые актеры. – Владимир Высоцкий. Один – ноль в мою пользу.

— Величкина! Я не с тобой играю – я играю с Мишуковым! – крикнул в ответ Самородов. – Поэтому не считается… Извините, Борис Сергеевич. Нам бы, по-хорошему, следовало уединиться. Тут так шумно.

Коновалов мрачным взглядом обвел комнату. Усмехнулся, глядя на то, как Величкина закрывает ладонью рот, чтобы не расхохотаться в полный голос, и высказал предположение, что еще немного – и поминки Максимовых превратятся в чью-то свадьбу.

— Ладно, Игорь Дмитриевич. Последний вопрос. Вы не знаете, Мишуков остается ночевать в Мыскино или собирается ехать в город?

— Остается. Мы с ним договорились вечером перед ужином немного поработать над одной ролью…

Самородов хотел объяснить, почему именно сегодня им необходимо поработать над ролью, но Коновалов слушать не стал. Махнул рукой, дескать, мне сейчас не до этого, и направился обратно.

Когда Коновалов, Романов и совсем опьяневший Малявин вернулись к своим местам, Леночки уже не было. Малявин посмотрел по сторонам и, не найдя ее, вздохнул:

— Может, еще подойдет?

Вместо Леночки подошла бывшая жена Владимира Максимова. Весь ее вид: напряженный, строгий, выражающий раздражение и категорическое неприятие происходящего, казалось, говорил о том, что она ждет не дождется, когда это безобразие наконец-то кончится. Извинилась раздраженно-нетерпеливым голосом за беспокойство и предложила пройти отдохнуть в специально отведенную для гостей комнату.

— А остальные как же? – спросил Романов, обведя рукой зал.

— Никак! Перебьются. Да вы не волнуйтесь за них, им не привыкать сидеть до утра. Бабы с водкой у них есть, а все остальное не важно.

В последнее предложение она вложила столько презрения и злости, что Романов на секунду искренне порадовался тому, что не имеет к профессии ее бывшего мужа никакого отношения.

— Ну что? – Коновалов вопросительно посмотрел на Романова с Малявиным. – Может, действительно отдохнем малость?

— А как же Мишуков? – спросил Романов. – Вдруг сбежит?

— Да куда он на фиг денется с подводной лодки? Автобус уже ушел. Пойдемте отдохнемте, господа, – что-то я в самом деле притомился.

Они встали. Еще раз окинули взглядами зал – не появилась ли их пышногрудая красавица – и направились вслед за худой и плоской хозяйкой дома на второй этаж.

Не успели они освоиться в комнате с тремя кроватями, как раздался слабый стук. Дверь тихонечко открылась, и на пороге показался невысокий паренек в толстом свитере и мятых джинсах. Потоптавшись на пороге, он растерянно посмотрел на Коновалова и сказал тихим неуверенным голосом о том, что хотел бы поговорить с ним.

— Представься! – рявкнул Коновалов.

— Сучилин, – быстро ответил тот. – Олег Олегович Сучилин. Актер Русского драматического театра.

— Что надо?

Паренек растерялся. Переступив с ноги на ногу, жалобно, словно ища защиты, посмотрел на Малявина, на Романова и сказал, что слышал, как они интересовались, болел ли на самом деле Мишуков в тот день, когда давали Островского.