Книга Так сказала бабушка, страница 121 – Николай Владимирович Андреев

Романов подумал, что на самом деле издевательство над личностью – это когда личность точно знает того, чего не знают другие, а доказать не может.

Походив по фойе театра, Романов вернулся в ложу. Извинился перед губернатором за беспокойство и сел на место.

— У нас тут такие дела творятся – кошмар! – наклонив голову к его уху, прошептал Рева. – Оказывается, голос исходил из граммофона, что стоит в соседней комнате. Похоже на то, что он, этот голос, не ошибся – все они убийцы… Куда ходил-то?

— Мне не вполне ясно, – сказал судья Уоргрейв – полный немолодой мужчина с лицом записного брюзги, – зачем нашему анонимному хозяину понадобилось собирать нас здесь. По-моему, этот человек, кто бы он ни был, не может считаться нормальным в общепринятом смысле этого слова. Более того, он представляется мне опасным. Мне кажется, нам лучше всего как можно скорее уехать отсюда…

— Подумать, Егор Ильич, кое о чем надо было, – шепотом ответил Романов.

— О чем?

Вместо ответа Романов попросил совета: что делать, если преступники есть, а доказательств их вины нет.

Решив, что речь идет о преступниках из спектакля, губернатор пренебрежительно махнул рукой, дескать, нашел о чем думать, и посоветовал зря не волноваться – не сейчас, так после убийцы будут обязательно наказаны.

— Вы считаете, это неизбежно? – спросил Романов.

— Конечно.

— В таком случае, – вставая с места, сказал судья Уоргрейв, – нам следует уехать завтра же, едва появится Нарракотт со своей лодкой.

Все согласились, кроме Энтони Марстона. Взяв со стола бокал с виски, он подошел к открытому окну и, задумчиво глядя в морскую даль, сказал, что не может просто так взять да покинуть Негритянский остров.

— Как-никак я спортсмэн. Не могу же я уехать, не разгадав эту тайну… Да, ничего не скажешь, захватывающая история – ничуть не хуже какого-нибудь детективного романа.

— А вот в мои годы, – вздохнул судья, – такие тайны уже не захватывают.

Вальяжной походкой человека, который еще не знает, чем займется в следующую минуту, Марстон отошел от окна.

— Вы, юристы, смотрите на преступления с узкопрофессиональной точки зрения, – сказал он, небрежно ткнув указательным пальцем в сторону судьи Уоргрейва. – А я люблю преступления и… и хочу выпить за них!

С этими словами он пригубил виски. Тут же поперхнулся и, выронив бокал из рук, с выпученными глазами повалился на пол.

— Ну вот, – сложив ладони на животе, довольным голосом произнес губернатор. – Я же говорил: всем преступникам когда-нибудь да воздастся по уголовным делам их.

Романов тоже так считал. Единственное, что его смущало – раннее убийство Энтони Марстона.

«Вдруг Максимов каким-то образом уже узнал о моем появлении? Что он подумает? То, что я пришел неспроста. А значит… А значит, при первом удобном случае сбежит, тем более что героя, которого он играл, убили и у него есть полное право покинуть театр».

— Ну как? – толкнув локтем в бок, спросил Рева. – Нравится? По-моему, отличный спектакль.

Романов буркнул: нравится. И добавил: будь в жизни так, как в спектакле, и жизнь, и спектакль нравились бы ему куда больше.

Косо посмотрев на него, губернатор хотел произнести в ответ какую-нибудь колкость, но вовремя вспомнил, что Романов причастен к гибели его бывшего конкурента, а стало быть, в некотором роде преступника, и передумал. Хлопнул его по плечу и, улыбнувшись, сказал о том, что будь он, Василий, прокурором, цены б ему в базарный день не было.