Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 98 – Анатолий Салуцкий

— Понимаешь, Палыч… Ну зачем тебе, красному директору, в торговый бизнес соваться? Я буду иметь дело с профсоюзом, и формально всё честь-честью. А ты не шьёшь-не порешь. С тобой у нас разговор особый, напрямую, вне контракта. Как говорит мой тесть, ни дня в армии не служивший, заряженному танку в дуло не заглядывают.

Княжнин снова задумался.

— Логично… Я с тобой, Витя, удачный фукс закатил… Тогда вот что. Пришлю-ка я в этот, как ты говоришь, шоу-рум своих профсоюзников. Пусть поглядят, выберут, что приглянется… Они размер партии и определят. Как рассчитываться, подскажешь. Товар здесь брать?

— На складе, у Белорусского вокзала.

Палыч отошёл от барной стойки, взял яркие оранжевые кроссовки с толстенной подошвой и длинным языком. Долго вертел в руках, и Виктор понял: «Мужик думает, размышляет». Потом вернулся к Рябоволу, попросил бармена повторить коктейль. Сделал глоток, взглядом изучил что-то на потолке, сказал:

— У меня в Подольске приятель есть, тоже директор. Саблезубый мужик. У него на холодной штамповке поголовье футбольных болел работает, численностью немереное. Если я его сюда привезу… Во славу Божию… – Глазами показал на экспозицию. – Но моему сыну столько добра не треба. Ты сечёшь? По рукам?

Рябовол кивнул. Они поняли друг друга. Настало время снимать пенки.

Неожиданная, – с чего вдруг? – казалось, пустая мысль о том, что его внук, к счастью, успел родиться в Советском Союзе, мелькнула в голове Кондрата Кедрова случайно, во время дежурного променада по арбатским улочкам, однако, странное дело, застряла прочно. Она уносила в мечтательные дали за пределами его бренного существования и согревала надеждой на то, что, завершая земную юдоль, он закроет глаза с твёрдой верой в грядущее возрождение русского величия. Оставшись не у дел, постепенно свыкаясь со скучным, размеренным пенсионным ритмом, поставив крест на своём великом прошлом – да, да, как бы ни хаяли СССР теперешние башибузуки, он считал своё прошлое великим! – но не желая жить только из любопытства, Кондрат в старческих, оторванных от реального бытия фантазиях представлял себе, что его внук, рождённый в СССР, поднимет знамя, выпавшее из рук деда.

Чем ещё согревать себя в стариковские будни, если не грёзами о том, каким крепким мужиком он пестовал бы Никитку, будь такая возможность. Мечтания о чаемом будущем позволяли ему превозмогать унылую череду дней, торжествовать над серой обыденной жизнью. Былые сановные замашки слетели быстро. Пару раз в неделю он тащился на Люсиновскую – метро с пересадками, потом троллейбус, – чтобы насладиться вознёй с долгожданным карапузом, живая ртуть. Заодно наставлял внучку, а ещё, оставаясь с детьми, давал возможность Варе сходить в магазин. Но всё не то, при каких семейных порядках растёт Никитка, ему было неясно. Однажды с улыбкой вспомнил рассказ Мартына. Из казаков, родившийся в станице, он говорил, что мать, уходя в поле, голым сажала годовалого сына в мешок, туго подвязывала у подмышек, чтобы только руки и голова торчали, и подвешивала за потолочный крюк; бывало, часов по пять малец бултыхался в своём дерьме, потом его доставали и обмывали. Разумеется, сам Глеб своих мешочных сидений не помнил, а знал о них по рассказам матери, которая считала этот способ детского «содержания» безопасным и для ребёнка, и для дома. Улыбнулся ещё шире: «Бултыхался в дерьме, а вырос героем». Что ж, такими до войны были воспитательные «порядки».