Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 321 – Анатолий Салуцкий

— А-а, это та лесбушка-хохотушка с будуарно-тротуарными глазами, которая в Переделкине делами ворочает?.. – влез Непша. – А вообще-то нам пора создать какую-никакую кассу взаимопомощи.

Буцдарин, у которого в тусовке была своя роль – к каждой странице он давал сноски петитом, – глубокомысленно изрёк:

— Куприн жаловался на свирепое мрачное безденежье, и Бунин дал ему из Нобелевки пять тыщ. Куприн весь мир об этом оповестил, писал про «наредкость кстати братскую помощь», чтобы и другим повадно было поддерживать русских писак, – Пушкин, Пушкин так нас называл!

Трофимыч громко вернулся к своей мысли:

— Так вот, чем настоящий писатель может ответить на угрозу замалчивания? А я отвечу: писать, писать и писать! Они – менеджеры с организаторским талантом, ничегошеньки не читающие, понятия не имеющие о процессах внутри словесности. А мы-ы двигаем литературу вперёд и отодвинем менеджеров в сторону. Писать-то они не умеют.

— Трофимыч, ты так ничего и не понял! – закричал Лучина. – Они же борются за право писать плохо! Словарный мусор – их стихия, дудки ты отправишь их в утиль. А они тебя как пить дать сольют!

Нашта поднялся.

— Ладно, мужики, мне пора сматываться. Домашние обстоятельства… Трофимыч, ещё раз мысленно обнимаю и желаю.

— Пошёл нести добро в массы, – комментировал Лучинский. – Первый раз фиксирую преждевременное уползновение из-за накрытого стола. Ты у нас еретик, Костя. А еретик опаснее безбожника, это известно.

Карагач, понимавший, что не справился с ролью тамады, начал жаловаться, что жестоко просчитался, добавив в пиво рюмку водки. Бусецкая громко объясняла сидевшему рядом Буцдарину, что в алгебре минус, помноженный на минус, даёт плюс, а тот твердил, что песня совсем о другом – о том, войдёт или уйдёт в историю повитый славой мастер громыхающих фраз. Лучина внушал Трофимычу, как важен для литературы исторический факт: на похоронах урну с прахом Горького нёс Сталин; а ещё Сталин назвал Демьяна Бедного литературным хламом, и всё это громче громкого вопиёт о внимании вождя к литературе. А что сейчас? Трофимыч эти соображения считал слишком вычурными, упрекал Лучину в том, что тот режет рыбу ножом, и ругал прозу, витающую в абстракциях, далёкую от реальной жизни и полную смысловых пустот. Миша Пылаев возмущался в пространство по адресу некой похотливой потомственной писателки, которая беременела от писателей, излагая свои мерзкие похождения в особо извращённой, а вдобавок русофобской форме. Томулец жаловался Алёне на творческую засуху и, миль пардон, снова интересовался её семейной жизнью, ибо ждал запоздалого первенца. Алёна отвечала, что мама рада, счастлив папа… Карагач, опомнившись, объявил народ, который начал расходиться по-английски, источником зла и, вспомнив Маяковского, утверждал, что среди идиотов, оставляющих на столе недопитые бутылки, он впервые…

Тот день запомнился Никите Кедрову вдвойне. Он был в инспекционной командировке на Сахалине и, обогнув залив Терпения, почти добравшись до мыса Терпения, торчащего в море, словно указующий перст, очутился в уникальном месте – на отвесных скалах, под которыми раскинулось лежбище морских котиков. Как утверждал сопровождавший его старлей, самое крупное в мире.

Картина и впрямь была диковинная. На скалах вокруг маленькой обзорной площадки гнездились тысячи гагар, с воплями и стонами круживших над незваными гостями, а внизу шевелился морской берег, сплошь покрытый грузными телами котиков. Словно глыбы среди валунов, возвышались на их тёмно-сером фоне огромные самцы, окружённые гаремом самок. Кое-где белесыми пятнами лежали мёртвые детёныши: грузные гиганты, передвигаясь на ластах, давят некоторых, сдирая кожу. Прибрежная вода кипела от сутолоки множества тел – в море резвился молодняк, изгнанный с суши ревнивыми самцами.