Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 23 – Анатолий Салуцкий

— Лично не знаком, но кто же о Бедуле не слышал? Дважды Герой соцтруда! Мне недавно Марков сказал, что к Бедуле даже Белла Ахмадулина приезжала и будто бы стихотворение о нём написала.

— Так вот, отец по приглашению Бедули однажды летал в Белоруссию, в его знаменитый колхоз. Ну, сами понимаете, сошлись два белоруса, два матёрых сельхозника, есть за что рюмку поднять. А потом пошли за жизнь, откровенно. Отец размяк и раскололся. Но об этом не жалел, говорил, что очень они с Бедулей друг друга поняли.

Когда отпамятовали, Матвей коротко отчитался перед высоким гостем за текущие дела. Жаловался: этот год из-за поздней весны три выплода комаров совпали, и таёжный гнус так заедает, что лоси-зайцы на трассу выскакивают, чтобы очухаться. А жизнь? Встать пораньше да шагнуть подальше – вот она, наша жизнь, больше ничего и нет.

Кедров слушал молча, потом сказал:

— По делам ты отцовское имя не посрамил и меня не подвёл. Но скажи-ка, Лещеня-младший, ты всегда такой… без подъёма? Мы с тобой первый раз без отца сидим, из отца энергия ключом била. Породой ты вроде в него, тоже мощный, а вот нравом, характером… Пока я тебя ещё не уразумел.

Матвей невесело улыбнулся, прикусил драников – у Лещеней они всегда на столе.

— По части нрава не мне о себе судить. А что без подъёма… Я сам хотел с вами говорить, момента ждал… Отец перед смертью сказал: если что, за советом-помощью иди к Кондрат Егорычу, и – откровенно. Я по правде и скажу… Понимаете, Кондрат Егорович, не очень мне дела сельские нравятся. Перестройка, ускорение… Может, где-то – да. Может, только у нас вместо ускорения замедление? Я газеты читаю, телевизор-радио смотрю-слушаю, там волна за личные подворья. Хорошее дело, да в том засада, что эта мода другим концом по колхозам-совхозам бьёт. Не знаю, где как, а у нас… Такая у меня мысль, будто не нужны мы, будто о нас уже ноги вытирают. На директорском уровне это сразу в глаз-ухо бьёт. Прямоезжие дороги наши замуравели. Одно дело критика, пусть окрик, даже ругань, – тут мы умеем, набычимся и пошли вкалывать. А коли-ежели от обкома никакой инструктивности, когда он ни рыба ни мясо, когда даже не костерят, не цыкнут, не знаешь, что и думать. Меня по новой моде жить учат, а я-то по старой вере живу. Вот и вышло: раньше с огнём всё делал, а теперь на сердце тревога. Словно на обочине жизни тлею, двоение мыслей. И неизвестно, чего ждать. Я в партию нытиков не вступал, а всё же не по себе. – Грустно спросил: – Что мы перестраиваем, Кондрат Егорович?

Кедрова словно током ударило. Таёжный парень, кроме аграрного дела, жизни не знает, в государственных делах ребячески наивен, а так ясно сформулировал общие тревоги, что оторопь берёт. «Что мы перестраиваем, Кондрат?» – мысленно, самому себе повторил он вопрос Матвея. А действительно – что? Ускорить экономику? Но тут и перестраиваться не надо – поприжать бюрократов, вдарить по коррупции, планы иначе верстать, да мало ли что ещё надо сделать для ускорения. Спецам виднее. А этот парень прав, на селе везде пробуксовка, не только в Томске. Грандиозный урожай 85 года не взяли… Внешнюю политику перестраиваем? Это да, тут лихой разворот, но в нашу ли пользу? На этот счёт Кедров сам был спецом и с опаской наблюдал, как братание с Западом сказывается, как ни странно, на быстром упадке оборонки. Цифры не озвучивают, но цековской номенклатуре всё известно. Верно сказал Матвей – парень-то в отца, толковый, – что теперь обком по колхозам-совхозам ни рыба ни мясо. А ЦК теперь по оборонке ни рыба ни мясо, словно отстранился. А оборонка – столп внешней политики, задачи перед оборонкой дипломатия ставит. Та-ак, что ещё? Господи, да вот же в чём дело!