Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 224 – Анатолий Салуцкий

Арсений прекрасно устроился в рыночной жизни, не дерзал числиться патентованным патриотом и в мыслях не держал идею реставрации, о которой талдычили коммуняки. Но он следил за циркуляцией мировых новостей, а профессия побудила познакомиться со звонкой книгой Жака Атали «Эра денег». С годами он усвоил, в какую бездну катится мир, почитающий смыслом бытия комфорт, поклоняющийся культуре «Биг Мака», погрязающий в грехах и разврате. И в каком-то из сумасбродных раздумий ему явилась странная мысль. Вседозволенность самодовольной Америки, забуревшей после разгрома СССР, внезапно – да-да, вдруг! – подтолкнула Арсения к выводу, что русская катастрофа 90-х заметно ускорила аморальное, гендерно-развратное гниение Запада. Отсюда и пошёл его повышенный интерес к СССР. А дальше – больше: несбыточные соблазны советского рая, по его мнению, отзываются сегодня в народной душе неприятием непотребства и разгула низменных страстей, смертельно заразивих Запад.

Эта персональная картина мира, эти сумасбродные думы давно варились в его мозгах – время от времени, в часы отдыха, – и не было ни повода, ни замысла собрать их во что-то единое. Но сейчас, в умственной, по терминологии матери, схватке с братом Арсений испытывал особое ясномыслие. Он не готовился к такому разговору, он импровизировал, на ходу развивая свою идею. И был готов продолжить поучения, перейдя к неизбежному в перспективе реваншу русской истории, – предвкушая будущее, он верил в него! Но сработал инстинкт опытного страховщика: «Хватит! Будет перебор!»

Перевёл дух и умолк.

Терентий зло хмыкнул:

— Ну ты наблатыкался, советчиной стал… А всё равно тухлое было время, пошлое у нас прошлое… Да и сегодня гноище… – Скривился. – Тяжелее жить стало легче…

О жизни уже не говорили, по кельям разошлись молча. Но Арсений долго не спал, прокручивая в голове свой страстный монолог. А засыпая, вспомнил странные слова Терентия про теперешнее гноище, и снова мелькнула мысль об интриге питерского зигзага его жизни.

В тот раз они больше не виделись: когда Арсений проснулся, мать сказала, что Терентий спозаранку ушёл в леса.

Батурино и впрямь просыпалось после спячки 90-х. В тот день, когда братья Меланины выясняли отношения по исторической части, в старинном селе случились ещё два события, достойные упоминания.

На дальней от Алёшина бугра околице остановился чёрный «Мерседес»-кубик, и из него вышел стройный, выше среднего роста человек лет пятидесяти – Марат Розальев. Он прикатил в Батурино под видом фермера, который затеял перевести сюда молочное стадо, которому тесно на подмосковных угодьях. В районе сказали, что здесь ещё не рухнул в пыль старый коровник, его можно подремонтировать, а выпасов и земли под люцерну, фацелию или клевер в избытке.

Два остова былых кирпичных ферм без крыш, окон и дверей сиротливо маячили среди пустого поля примерно в трёхстах метрах от деревенской околицы. И Розальеву стало ясно: он нашёл то, что искал. Его глаз сразу засёк бетонные столбы электролинии – конечно, без проводов, – шагавшие к бывшему коровнику. Опытному человеку они сказали обо всём: ферма построена не ранее семидесятых годов прошлого века в махровом советском стиле, добротном и затратном – подведен газ, есть водопровод и канализация. Разумеется, оборудование пришло в негодность, но для ремонта ему, Розальеву, на все болты гаек хватит, ремонтировать – не заново строить, положив полжизни, время и деньги на согласование проекта и обхаживание надзорных экзекуторов. Уж что-что, а такие хозяйственные максимумы Розальев щёлкал как семечки, предпочитая не пробивать стены чиновничьих фортеций, а искать в них входные двери.