Онлайн книга «От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи»
|
— Когда-то ты проповедовал мне теорию мотивации… — Мандарины к Новому году, вот вершина счастья. Да и за них у прилавка дрались… – вяло перебил Терентий. Он всё ещё не остыл от горячих обличений советского прошлого. — Минуточку… Так вот, начинал ты с философствований, а опустился до колбасы. Негатива вагон с тележкой выкатишь и будешь прав, без скорбей на земле не быти. А я состав позитива пригоню, и тебе крыть будет нечем. С Гагарина начну, бесплатным жильём кончу… И что? Кто кого убедит? Либретто для оперетты! Семьдесят лет смуты, говоришь? А тебе не приходит в башку, что СССР был великим социальным экспериментом? Попыткой прорыва в справедливые формы жизни. Да, попыткой неудачной. Но случайно ли именно Россия отчаянно рванулась к всеобщему земному счастью? Терентий с удивлением уставился на него. Потом сдавленно брякнул: — Красно баешь… — Ты меня мотивации учил. А теперь я тебя кой-чему научу. Через страховщиков тысячи судеб проходят, и знаешь, какой у всех дел общий знаменатель? – Воскликнул с пафосом: – Конфликт правды и истины!.. А-а, теперь ты, философией умудрённый, даже понять не можешь, о чём речь. Правда для русского человека – это то, как надо, как положено быть по справедливости. А истина… Истина, братец, складывается по жизни. Противостояние до́лжного и сущего – вот оно, наше вечное душевное страдание. А ну, прикинь… Сообразил? Арсения словно прорвало. Он впервые громко, как с трибуны, высказывал мысли, созревшие в сознании за десятилетия муторной работы с горемыками, попадавшими под страховой случай. С ними всегда непросто: терпящие убытки, а то и финансовое кораблекрушение, яростно дерутся за последний шанс, порой выворачиваясь наизнанку, эмоции иногда бьют через край. Но, с другой стороны, совокупность случаев, сумма личных страданий-переживаний, жизненных переломов и вывихов создавала общую картину, заставлявшую задумываться о сутях, далеко выходящих за рамки страхового дела. От одного корня Арсений, как и Терентий, исподволь тяготел к осмыслению окружающего мира и вёл свой синодик мыслей, которые считал сумасбродными, ибо они не соотносились с его образом жизни. Зато позволяли сознанию отдохнуть от гонки-текучки и возвышали. Суммируя многолетние наблюдения-впечатления, он любил поразмышлять над человеческой природой, над переменами в людях, захлестнутых потопом западных ценностей. Он на личном опыте знал прошлое и утвердился во мнении, что «проклятый совок» был не исчадием, а историческим этапом национальной жизни России, позволив получить иммунитет от бездуховной заразы, разъедающей Запад. Увидел, с каким вниманием и даже испугом смотрит на него Терентий и дал волю чувствам: — Если хочешь знать… А ну-ка отбрось политические наслоения; что под ними? Если хочешь знать, СССР был историческим вызовом, брошенным не столько капитализму, сколько западной цивилизации как таковой. Хомо советикус – это, братец мой, не нравственная аномалия, о чём вопят по ТВ, а наоборот, вакцина, которая сегодня уберегает от трансгендерных и прочих радужных инфекций. – Арсений разгорячился, сами собой, на ходу рождались новые сюжеты. – Под видом общечеловеческих ценностей нам навязали чужой образ жизни… О чём ты говоришь, Терентий! Вспомни: «На-ам нет прегра-ад ни в море, ни-и на суше». Вот она, атмосфера эпохи. Вспомни первые пятилетки – это же был не оптимизм, а титанизм! А почему такой всплеск народных эмоций? Да потому, что хомо советикус верил: в СССР строят рай для бедных. Конечно, наивцы, конечно, земной рай невозможен. Но величие замысла, высокие духовные установки – не пыль на ветру. Они остались, сплелись в народном сознании с преданиями о богатырских подвигах – тоже ведь мифы. Да, советская утопия стала для народа целительной вакциной, позволившей выстоять перед западной цивилизационной заразой. А ты словно духовной сивухи хлебнул, совок из-за колбасы клянёшь… |