Онлайн книга «От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи»
|
— Извините, извините. Со мной такое бывает. И что сказал Леонтьев? — Он сказал, что в Питере ему сделали сложную челюстную операцию, которая облегчила его страдания, однако не могла излечить болезнь. И врачи дали справку о необходимости выехать в Германию, где, согласно медицинской литературе того времени, его могли спасти. Шёл 1925 год, политические нравы, по его словам, несколько смягчились, и ему разрешили выезд. А в Германии выяснилось, что диагноз ошибочный, не было у него саркомы, а было какое-то воспаление, снять которое помогла операция. Глаголев внимательно посмотрел на Журбу. — Мне кажется, вам дурно. Давление? — Нет, нет, – выдавил Алексей. – Понимаете ли… Понимаете ли, я знал хирурга, который делал ему операцию, хотя он говорил, что фамилия пациента Лаврентьев. Но не могут же быть две челюстные саркомы в 1925 году в Петрограде, обе у молодых людей и оба уехали лечиться в Германию. Да! И звали их Василиями! Нет сомнений, что Леонтьев – это и есть тот самый Лаврентьев. Глаголев поднял очки на лоб, близоруко посмотрел на Журбу. Видимо, услышанное показалось ему фантазией на уровне болезненного бреда, и он добродушно сказал: — Чего только на белом свете не бывает. Ну что, толпа поредела, будем протискиваться в лифт? Когда прощались на высоком крыльце у входа в Институт философии, Алексей заставил себя обратиться с просьбой: — Владимир, извините за назойливость, но не дадите ли мне ваш телефон? Знакомство наше случайное, но мало ли… Действительно, чего только на белом свете не бывает. Глаголев пожал плечами. — Запишите. Продиктовал номер, после чего они распрощались. В электричке Алексей постепенно приходил в себя от эмоционального потрясения, выстраивая длинную и причудливую цепь случайных событий, которые привели его к разгадке, как он сам для себя определил, тайны Василия Леонтьева. Известный столичный философ Щедровицкий каким-то боком попал в затрапезную Малаховку, и случай свёл с ним местного аборигена Журбу. Через много лет после череды приглашений Журба впервые приехал на заседание кружка Щедровицкого. Именно на то, на которое «не по делу» явился Лацис, с которым они не виделись со времён Праги. К Лацису подсел незнакомый человек, который тоже десять лет с ним не виделся. Незнакомец поведал историю, двадцать лет назад услышанную из уст Василия Леонтьева, и она в деталях совпала с рассказом Константина Константиновича о челюстной операции в Обуховской больнице… Минуточку, а как в жизни Журбы возник Константин Константинович? Он встретил отца в его последние дни и взял у него малаховский адрес. Не слишком ли много случайностей, результатом которых стало фантастическое открытие: Василий Лаврентьев 1925 года – это нынешний лауреат Нобелевской премии Василий Леонтьев. Увы, Константина Константиновича уже нет, сообщить ему, кого он спас, невозможно… К этому навороту случайностей почему-то примешивалась мысль о том, что Лацис и Глаголев по-разному воспринимают идеи Леонтьева, а за этим крылось что-то весьма важное, потому что Лацис работал в «Проблемах» – за три года Журба отлично понял подспудную суть журнала, – а Глаголев был главным редактором официального «Планового хозяйства». Мешанина невероятных совпадений и случайностей не давала покоя. Но, как ни странно, обнадёживала какой-то неясной, завораживающей перспективой. Алексей любил думать, раздумья были радостью жизни этого странного человека, и он чувствовал, что здесь есть над чем подумать. Что лежит в основе всей этой невероятной кутерьмы фактов? Словно узелок с фокусом, и надо поймать хвостик, чтобы разом всё распуталось… Да вот же он, этот хвостик! Сработал профессиональный инстинкт, и Журба вдруг понял, что именно в русской истории лауреата Нобелевской премии Леонтьева спрятаны ответы на какие-то очень важные и отнюдь не частные вопросы, которые подспудно и невнятно копошатся в его сознании. А увлечься настоящим историческим исследованием он мечтал всю жизнь… |