Книга Разящие огни грехов, страница 46 – Гера Фотич

Попросил специалистов в интернете сделать красивый простенький сайт и рекламу – желающие отдохнуть не переводились.

Сидя в камере, продолжал гадать, старался анализировать – что могло пойти не так? В каком направлении готовить оборону? По какому профилю? За что задержали – ему не сказали! Поэтому давать показания на допросе и пригласить адвоката он отказался. Так в протоколе и написал. Надеялся, что это ошибка и его должны отпустить. Но вместо свободы утром повезли в суд для избрания меры пресечения, и вот там он узнал, что ему вменяют.

Бесплатный приглашённый адвокат разъяснил Сомову все возможные последствия, и Семён замолчал совсем, погрузившись в раздумья уже совершенно другого характера – о своём внуке, дочери и жене с пасынком.

Он вдруг остро почувствовал, как надрывно жил все эти годы. Служил на лодке, ненавидя невидимого врага, задаривал чиновников, открывая свой маленький бизнес, и потом с началом Спецоперации верил, что Украина полна фашистов – и они собираются напасть.

Затосковал не только по своим родственникам, но даже соседям и Толику, пугающему своими пьяными выходками. С жалостью и надеждой вспоминал послушную овчарку и вредного кота Чарли. Они уже оба были старыми.

От появившейся тоски и безнадёжности Семён ощутил, как в груди что-то закололо и стало подниматься выше к горлу, отдавало в левую руку. Он лег на койку и расслабился. Вскоре боль ушла.

После суда Сомова перевезли в «Новые кресты».

Камера оказалась двухместной. За столом сидел пожилой сухопарый лысый заключённый с косым шрамом на левой щеке, татуировками на пальцах в виде перстней, кидал кубики на деревянную доску, двигал шашки. Поднял тяжёлый взгляд на Сомова и снова опустил его, продолжил своё занятие.

Когда дверь камеры захлопнулась, он, не поднимая головы, грубо спросил, точно обращаясь к своей игре:

— Может, поздороваешься?

— Да, извините, – смущённо пролепетал Сомов, – просто так всё навалилось, прийти в себя не могу.

— Как зовут?

— Семён.

— А я Лимон, – примирительно сообщил сосед, уточнил: – Это погонялово, имя тебе не обязательно. Ты что, тоже по детской статье заехал?

— Не знаю, по какой статье я заехал, – огорчённо сообщил Сомов, устраиваясь на своей койке, – видать, с внуком перегнул. Показания на меня дал нехорошие.

— Э… да! Не гадь, где живёшь, называется, – кивнул Лимон, улыбнулся, показав жёлтые гнилые зубы. Снова бросил кубики, стал двигать шашки по доске. – Ты на койку не садись, днём запрещено. В карцер можно попасть. Иди лучше к столу в шеш-беш партийку прогоним. А парнишка что – с тобой живёт?

Сомов встал с кровати и подошел к столу, сел на табурет:

— С матерью живёт, дочкой моей, но на лето она его ко мне привозит. А вы за что?

— За что… за то же, что и ты, иначе бы вместе не посадили! Нашего брата в камерах не любят! Под койку гонят или чего ещё хуже! Не понимают нас. – Лимон посмотрел на Сомова, глаза стали масляными, затуманились. – Удержаться не могу, такие дьяволицы попадаются среди девчушек маленьких. Редко встречаются, но в них точно нечистый сидит! Этак плечиком поведёт, головку наклонит, прищурится своими глазёнками бесовскими, а в них чёртики скачут, контроль над собой теряю, руки дрожать начинают. Прямо в душу к тебе залазит, гадюка… не знаю, откуда такие берутся, не хочу их вспоминать, заводят меня моментально. А ты, вижу, в первый раз?