Книга Горькое лекарство, страница 29 – Сара Парецки

Он задвигал губами, а я врезала ему по грязной роже так быстро, что он и сглотнуть не успел.

— Ну, хватит. Наслушалась всякого вранья от тебя. Давай-ка по-честному об автомобиле.

— Я ничего не обязан тебе говорить, – пробормотал он.

— Да, ты прав. Но полицейским все расскажешь. Я их сейчас позову, и ты объяснишь, откуда у тебя автомобиль стоимостью пять – десять тысяч... А им подскажу, что «Львы» отстегнули тебе долю за убийство Треджьера. Вот уж тогда легавые с тобой поговорят! Пока они будут вытряхивать из тебя душу, я потолкую с Серджио Родригезрм. А ему скажу, что у тебя колеса от «Гарбанзос», которым ты поставляешь наркоту. И после этого с наслаждением прочту колонку с твоим некрологом. Потому что к тому времени ты уже будешь свиной отбивной, Фабиано.

Я круто развернулась и пошла к своей машине. Фабиано схватил меня за локоть, когда я отпирала дверцу.

— Ты мне этого не сделаешь! – заявил он.

Я усмехнулась:

— Еще как сделаю. Повторяю, ей-ей, с наслаждением прочитаю твой некролог.

— – Но ведь все не так, послушай! Все не так! Машина досталась мне законно. Могу доказать. Я захлопнула дверцу.

— Ну так докажи!

Он облизал губы.

— Они, то есть этот тип в госпитале дал мне пять «косых» за Консуэло. Это чтобы показать: ах, как они переживают, что она умерла и беби тоже.

— Подожди-ка, пока я найду салфетки, слезы вытереть. Эта история разбивает мне сердце. Пять «косых», пять тысяч? Достойная же цена за твою леди и ребеночка. А что тебя попросили сделать взамен?

Он снова облизал губы.

— Ничего. Ничего я не должен был делать. Только подписать одну бумагу. Насчет жены и дочки.

Я кивнула: конечно, расписка. Я уже говорила это Полу. В общем, Фабиано купили с потрохами.

— Ты, поди, рассказал всем трогательную сказку. Слезу из них выжал. Никто здесь даже подумать не может, что тебе заткнут пасть за какие-то пять штук... Ну и что с тобой делать теперь, столкнуть со «Львами», пригрозить расправой, разоблачением, до смерти тебя напугать? Так ты и так со страху умрешь.

— Послушай, вы все время катите на меня бочку. Ты, твоя еврейка-докторша и Пол. И все вы обо мне только плохого мнения. А я ведь любил Консуэло. И она родила мне ребенка. И сердце мое разбито!

Я почувствовала, что вот-вот взорвусь.

— Оставь эти сказки для Шомбурга, мой милый. Их там легче дурачить.

Гаденькая улыбка скользнула по его лицу:

— Это ты такого мнения, сука.

Нога моя отчаянно чесалась, так бы и врезала каблуком в его ублюдочный пах. Но я сдержалась и сказала:

— А теперь вернемся к Треджьеру, Фабиано. Ты поклялся, что пальцем его не тронул.

Он изумленно глазел на меня.

— Да нет, конечно. Уж это-то на меня не повесишь.

— Однако ты видел, как его били.

— Но как? Как я мог видеть? Да я никакого отношения не имею к смерти этого черного фраера. У меня дюжина свидетелей есть, которые подтвердят, что видели меня в другом месте, когда его убивали.

— Ах, вот оно что, ты, стало быть, знаешь, когда его убивали? Или у тебя есть дюжина свидетелей, которые подтвердят, что это не важно – когда убивали. Важно, что видели тебя где-то еще, и все тут.

— Знаешь, Варшавски, я от тебя достаточно нахлебался всякого дерьма. Хочешь повесить на меня убийство? Ничего не выйдет.

Он резко повернулся и пошел к бару. Я минуту-другую разглядывала петушка, намалеванного на вывеске... Не нравилось мне все это. Мне бы другие рычаги – и я бы выдавила из Фабиано все, что он знает. Он явно что-то скрывал, но имело ли это отношение к смерти Малькольма, я не знала, никаких зацепок не было.