Книга Приказано убить, страница 16 – Сара Парецки

— Я бы не прочь, чтоб ее отстранили от работы за мошенничество, но боюсь, она всего лишь невинная жертва.

Правда, я подумала: тот, кто хоть однажды видел Розу, не назвал бы ее невинной жертвой. К ней больше подошло бы юридическое определение – невиновна.

Я отказалась от второго скотча^[2], мы надели пальто и вышли на улицу. С озера дул сильный ветер, разгоняя тучи и понижая температуру до тринадцати градусов. Мы взялись за руки и почти бегом добрались до итальянского ресторана в четырех кварталах от Хэнкок-Билдинг.

Несмотря на свое месторасположение – в национальном квартале, у ресторана был скромный непритязательный интерьер.

— Я не знал, что ты наполовину итальянка, а то бы еще подумал, идти ли сюда, – сказал Феррант, когда мы сдали пальто упитанной молодой девушке. – Ты знаешь это место? Еда здесь настоящая, итальянская?

— Никогда о нем не слышала, я редко ем в этой части города. Но pas они сами делают спагетти, беспокоиться не о чем.

Мы проследовали за метрдотелем в кабинку у дальней стены зала. В «Фиренце» не было красных скатертей, и бутылок «Кьянти», как в большинстве итальянских ресторанов в Чикаго. На отполированном деревянном столе лежали небольшие полотняные салфетки, а в керамической вазе стояли цветы.

Мы заказали бутылку «Руффино»^[3] и шпинат, очаровав официанта знанием итальянского. Оказалось, что Феррант несколько раз был в Италии и сносно говорил по-итальянски. Он спросил, видела ли я когда-нибудь мамину семью. Я отрицательно покачала головой.

— Мама из Флоренции, но семья была наполовину еврейская – ее мать происходила из семьи ученых из Питиглиано. Война разбросала их всех кого куда: мама приехала сюда, ее брат отправился в Африку, а двоюродные братья и сестры исчезли из поля зрения. Моя бабушка умерла во время войны. Однажды, в 1955 году, Габриела ездила на родину, чтобы повидаться с отцом, но это ее только расстроило. Он был единственным близким ей человеком во Флоренции, но не хотел ни думать о войне, ни считаться с теми переменами, которые она принесла. Он все еще продолжал жить в 1936 году, когда семья была в полном составе. Думаю, он еще жив, но... – Я сделала неприязненный жест. – Отец написал ему, когда умерла мама, и мы получили очень странное письмо: он советовал нам послушать, как она поет. Мне никогда не хотелось иметь с ним дело.

— Значит, твоя мать была певицей?

— Она этому училась, надеялась, что будет петь в опере. Потом, когда ей пришлось покинуть страну, она не могла позволить себе продолжать занятия. Вместо этого начала преподавать сама. Она учила меня петь, надеясь, что я подхвачу эстафету и сделаю карьеру, которая не удалась ей. Но у меня недостаточно сильный голос. Да и оперу я не настолько люблю.

Феррант вставил, что всегда ходил в Королевскую оперу и получал огромное удовольствие. Я рассмеялась.

— Мне не нравится сценография и легкость – кажется, это называется виртуозность, – которые характерны для оперы. Знаешь, в действительности это очень тяжелый труд. Но оперное пение слишком энергичное. Мне больше нравятся песни.

Мама всегда копила деньги, чтобы каждую осень отвести нас на пару постановок лирической оперы. А летом отец брал меня четыре или пять раз на бейсбол. Лирическая опера лучше, чем бейсбол, но должна признать, что и от второго я получала большое удовольствие.