Книга Два тревожных дня майора Ковалева, страница 49 – Василий Моисеев

— Ну, а глушитель-то зачем понадобился? Какой от него прок, если у нас вся охота на зайцев да на уток. В чем смысл?

Майор настроен был миролюбиво, чувствовалось, что вопрос к усовершенствованному грозному оружию никакого подвоха не содержит, а вызван лишь обычным интересом. Сингапур тоже улыбнулся:

— Сам не знаю, на кой хрен он понадобился. Втемяшится иной раз дурная задумка в башку и покоя не дает, пока руки к ней не приложишь. Утиная охота на это надоумила, когда просидел однажды в засаде всю ночь на озере. Замерз как цуцик, баклажка только и согревала, пока не опустела. Но уток дождался, на рассвете целая стая прилетела. Жирные, откормленные, все как на подбор. Подождал, пока на воду сели, шарахнул из дробовика. Двух взял, а остальные – вжик и улетели. Выстрела испугались. Вот тогда и подумал о глушителе, ведь втихую можно было бы штук десять завалить. Вот это охота, из-за этого можно и померзнуть. А насчет дробовика не сомневайтесь, все зарегистрировано, все, как положено.

Ковалев и не сомневался. Ему тоже охота не была чужда, хотя и забыл уже, когда в последний раз брал в руки ружье. Давно это было, и в ближайшее время вряд ли представится возможность наведаться с ночевкой в лес или на озеро, как Сингапуру. Такого собеседника послушать, и то хорошо, и то бальзам на душу, вроде на время отойдешь от кровавых страстей. А Сингапур, подтверждая поверье, что никто так не любит потрепаться, как охотники после охоты, продолжал:

— Я больше всего люблю весеннюю охоту на вальдшнепов, когда у них начинается любовный сезон и самцы в поисках самок летают над лесом. Семьи, значит, создают. Стоишь на проталинке, лесным апрельским воздухом не надышишься, ждешь… И лишь солнце уйдет за деревья, а самцы уже начинают заводить свои призывные песни. В одной стороне, в другой, скоро по всему лесу стрельба, а ты все ждешь, когда вальдшнеп потянет прямо на тебя. Все ближе, ближе… Милое дело, сплошное удовольствие.

Круглое лицо Сингапура разгладилось, вроде морщин стало меньше или они стали не такими заметными. Да, хорошие воспоминания преображают человека.

— А не жалко убивать птиц в такой период? – упрекнул оперативник. – Получается, что влюбленный вальдшнеп летит к своей избраннице для создания семьи, а вы в него из дробовика. А?

Охотник рассмеялся, признался:

— Я прицельно и не стрелял ни разу. Так, ради азарта пульнешь вслед, перед другими охотниками отметишься, и все. Этот вальдшнеп чуть покрупней скворца, какой от него прок? Все удовольствие в том, что в апрельском лесу побываешь, когда он после зимы сил набирается, когда все кругом оживает. Неспроста и эти птичьи игры называются «тягой», они к жизни, значит, тянутся, о потомстве думают. И вы правы, убивать их в такой период не то что жалко, а грешно. Я бы вообще весеннюю охоту запретил. И на птиц, и на животных.

Да, душевный складывался у них разговор, целыми днями трепаться бы на такой лирической ноте и не знать, не слышать ни о каких трупах.

Ковалев вздохнул.

— Красочно вы рассказываете, Михаил Никандрович, – оперативник готов был извиниться за резкий переход в разговоре, – слушал бы вас до самого вечера, если б не работа, а она, к сожалению, заставляет говорить о вещах неприятных. Картину преступления вы обрисовали достаточно подробно, это очень важно, очень ценно для следствия. Главное, сразу же сообщили нам. Спасибо. Я понимаю, что на таком расстоянии трудно было разглядеть все подробно, но не припомните, может, что-то показалось странным, заставило замереть, бросилось в глаза? Может, в обличье преступников, в поведении, в походке?