Книга Операция «Сентябрь», страница 43 – Сергей Трифонов

— Ладно, войдём в твоё положение. С тебя кабан, десять фунтов сала, пять кур и пятьдесят яиц. Овощи отдашь сполна. Госпоставки Советам не сдавай, в колхоз не записывайся. Мы твой хутор в обиду не дадим. Господин майор тебя уважает. А чего ты, Пятрас, старшего своего к нам в отряд не отрядишь? Он парень ладный. Глядишь, у нас в люди выйдет. В Швецию на учёбу отправим.

— Марюс сам решит, что ему делать, ему уже двадцать. А насчёт угроз по поводу дочери — следи, Повилас, за своим языком, у меня ножи острые.

Вспоминая ночь, Пятрас покуривал трубочку и думал о судьбе семьи, размышлял об истории Виленщины, об изменившихся отношениях между людьми. Давным-давно ещё его дед рассказывал, что здесь, на Виленщине, никогда не воевал народ одной крови с народом крови другой. Да, католики воевали с православными, протестанты с католиками, но никогда литовцы не враждовали с русскими или поляками. И только шляхта, её вожди злобно натравливали поляков на русских, белорусов, литовцев и евреев. Что принесёт новая власть? Будут ли насаждать колхозы? Отберут ли землю и скот? Пятрас тяжело вздохнул.

Жена Алдона вынесла из сарая корыто, поставила его под кабаном и резким движением вырвала из туши штык. Струя густой крови хлынула в корыто.

Алдона присела на крылечко рядом с Пятрасом, прижалась к нему ещё тёплым ото сна телом.

— Не горюй, Пятрас. Не обеднеем от этого кабана. А я в самый раз к Рождеству Пресвятой Богородицы кровяной и ливерной колбасы наделаю. Всё польза от кабана. Да и сала с этого борова сорок фунтов точно будет.

Пятрас и не горевал по этому поводу. Конечно, не обеднеют. Хозяйство немалое. Две лошади, пять дойных коров, восемь бычков на откорме, еще два здоровенных хряка и три свиноматки с восемнадцатью поросятами, полтора десятка овец. Про птицу и говорить нечего — и кур, и уток, и гусей с индюшками не счесть. И картошка уродилась, и капусты на грядках много зреет. Всего достаточно. Покою только нет.

Крюка, то есть майора Йонаса Вилюнаса, он не боялся. Помнил Крюк, как летом сорок четвёртого его карательный полицейский батальон в пух и прах разгромили красные, а он, раненный, приполз ночью на хутор и просил спрятать его от энкавэдэшников. Спрятали, выходили и уже два года с голоду не дают помереть его бандитам. И не потому, что так уж их любят, вовсе нет. Просто здесь, на польской виленщине, люди Крюка считались защитниками литовцев. От советской власти защиты не ждали.

Покоя нет от поляков. Пятрас родился и всегда жил на польской Виленщине. И отец его, и дед, и прадед, все тут жили. И не помнил он, чтобы с поляками-крестьянами у них были какие-то проблемы. Всегда мирно жили и помогали друг другу. Ходили в один костёл, праздники вместе справляли. И с польскими властями не было проблем. Налоги брали небольшие; ни воеводские, ни повятские, ни гминные чиновники не притесняли. Хотя ещё в двадцать первом году все литовские школы в повяте закрыли, и дети его ходили в польскую школу.

Войну его хутор пережил безболезненно. Немцы тут не появлялись. А местная литовская полиция особо не досаждала. Она евреев ловила, да с польскими подпольщиками из Армии Крайовой боролась. Боролась, правда, никудышно, но перед гестапо отчитывалась в уничтожении сотен польских партизан. Да столько партизан во всём Виленском крае не было!