Книга Операция «Сентябрь», страница 42 – Сергей Трифонов

В четыре утра Савельев, завершая совещание с офицерами опергруппы, сказал:

— Ну, вот, одно дело, считайте, закрыли. Кстати, Алексей Степанович, — обратился он к Зарубину, — а как дело-то назвали?

— Операция «Брошь», товарищ подполковник.

— А как назовём операцию по уничтожению банды Крюка?

— Давайте назовём «Сентябрь», — предложил Урбанавичюс.

Савельев устало вздохнул и усмехнулся.

— Ну, «Сентябрь» так «Сентябрь».

Пятрас Баркявичюс, пятидесятилетний хуторянин, рано утром помолившись, выпив кружку горячего кофе, пошёл в свинарник и тихо, без суеты заколол кабана. Он всегда колол остронаточенным трёхгранным штыком от трёхлинейки, хранившейся в большом дровянике вместе с немецким карабином «маузер», автоматом ППШ и ящиком немецких и советских гранат. Кабан висел во дворе на толстой перекладине между двух старых берёз. Штык из туши Пятрас не вынул, ожидая, когда жена Алдона принесёт большое оцинкованное корыто для сбора крови. Он сидел на ступеньке крыльца дома, покуривал набитую ядрёным самосадом самодельную трубочку, обдумывая слова ночных визитёров.

Пришли, как обычно, после полуночи. Втроём пришли. Двоих Пятрас ранее не видал, а Повиласа Буткиса, бывшего полицейского при немцах, знал хорошо. Дерьмовый был мужик, жадный и жестокий. Он сразу потребовал самогона и закуску.

— Ты, Пятрас, меня знаешь, — выпив залпом два стакана мутного бимбера и закусив салом, развязно заговорил Буткис, — я слов на ветер не бросаю. Будешь помогать, не тронем, ещё и денег дадим. А если артачиться начнёшь, гляди, наши парни по женскому полу ой как соскучились, а у тебя дочь подросла, в молодках ходит.

Буткис заржал, словно жеребец, обнажив гнилые зубы. Двое его спутников сдержанно засмеялись. Немецкие автоматы они держали на коленях и то и дело нервно поглядывали через окно в ночную темень.

— Приготовишь двадцать фунтов сала, заколешь кабана, возьмём живым весом, неразделанного. Десять кур ощипанных, десять уток и двух гусей, три фунта масла с тебя. Картошки пять мешков приготовь, по мешку моркови, свеклы и лука. Ты всё понял, Пятрас? — Буткис покрутил корявым указательным пальцем перед лицом хозяина.

— Чего ж тут не понять, понял. Только где мне, Повилас, всё это набрать? — спокойно, без боязни отвечал Баркявичюс. — Скоро надо сдавать госпоставки. С этим, ты знаешь, не шутят. Не выполню, придут с милицией и опишут всё. Чем тогда кормиться будете? И семью голодной оставить не могу. Да и вообще, где ваш обещанный английский десант? Почему до сих пор ваша лесная армия не штурмует Вильнюс, Каунас? Ни одного городка не отбила у Советов. Коммунисты скоро народ силком в колхозы погонят, землю, скот отберут. Кто несогласный, того в Сибирь, в лагеря, на каторгу. Сколько же вы ещё своими обещаниями о свободной Литве нас кормить будете?

Баркявичюс закурил самокрутку. Крепко затянувшись, продолжил тихо и жёстко:

— Ты меня, Повилас, не пугай, пуганые мы. Ты лучше передай своему майору, что и от поляков покоя нет. Вы уйдёте, явятся люди от Слона — и тоже будут требовать продукты. Разберитесь с поляками. На всех вас не напасёшься.

Буткис, заметив злой взгляд Баркявичюса и зашевелившиеся желваки на его давно небритом лице, малость струхнул. Ему было известно, что у хозяина два сына. Кто знает, может, они уже с автоматами за дверью ждут. Он залпом выпил полный стакан, крякнул, закусывать не стал. С минуту помолчал, о чём-то раздумывая, и, хлопнув ладонью по столу, заключил: