Книга Операция «Сентябрь», страница 109 – Сергей Трифонов

— Тимофей Иванович, дайте кусочек, слюной подавлюсь ведь.

— Отвали, Колька, не мешай.

— Дядя Тимофей, — ныл Буторин со страдальческим лицом, — ну хоть самую малость, не жмись, а.

Скинув с доски в котёл нарезанное сало, Веригин поглядел своими хитрыми цыганистыми глазами на тощего лейтенанта, всю войну голодавшего с матерью. Капитан отрезал ломоть хлеба, положил на него толстый кусок сала и, улыбаясь, протянул Буторину.

— На, ешь, сирота ярославская.

Пока Коля с хрустом за ушами уплетал огромный бутерброд, сидя на чурбаке, Веригин закурил и присел рядом. В восемь вечера они с Буториным должны заступить на дежурство, сменив Каулакиса и Урбонаса. Иваньков, переведённый Савельевым в засаду, отсыпался в сарае после дежурства, а его напарник, старшина Каланта, колол дрова. Смачно жуя хлеб с салом, Буторин спросил так, будто мимоходом:

— А вы, Тимофей Иванович, женаты?

— Нет, Коля, пока как-то не сложилось. До войны была одна девушка, уехала из Ленинграда в эвакуацию, а я на фронт, больше наши стёжки-дорожки не пересекались. А тебе-то что за интерес?

— Да так, ничего. Просто тут одна паненка интересовалась вами, — Буторин сощурил глаза и с хитрецой поглядел на капитана.

— А ну давай, сыпь семечки на стол! — с напускной строгостью сказал Веригин.

— Будто вы и не знаете?

— Коля, не буди злого цербера, покусаю!

— Бируте Соколауските спрашивала про вас. Кто, да что, да откуда, женат ли, есть ли дети.

— Ну а ты, конечно, крыса юридическая, всё сдал, нарушив подписку о неразглашении сведений о сотруднике органов госбезопасности? Так? Говори?

Буторин доел не спеша бутерброд, вытерев платком жирные губы, спросил:

— Не угостите ли папироской, Тимофей Иванович?

— Свои иметь надо, — прошипел Веригин, но папиросу дал. — Говори — или три наряда вне очереди.

— Я законы знаю, товарищ капитан. Про вас ни слова. Честно сказал: не знаю.

Муторно стало на душе у Веригина, тоскливо как-то. Крыл он себя про себя на все лады. Нравилась ему эта милая, хрупкая девушка с короткой стрижкой белых волос, с голубыми глазами и вздёрнутым носиком. Веригин не раз замечал на себе её заинтересованный взгляд, её искреннюю, добрую улыбку. Однажды, после операции по разгрому банды Крюка, когда вся опергруппа собралась в штабе и каждый, вымотанный до предела, еле держался на ногах, Бируте сказала Веригину тихо, чтобы никто не слышал:

— Тимофей Иванович, хотите кофе? У меня отличный кофе есть, пойдёмте ко мне, тут рядом.

А что он? Да ничего, истукан деревянный. Испугался, растерялся, смутился, замкнулся, только и проскрипел:

— Спасибо, товарищ лейтенант. Поздно уже. Вернее рано (было около пяти утра). Скоро на службу.

Нет, ну не дурак ли? Бируте улыбнулась, в улыбке этой было и извинение, и разочарование, и обида, и надежда…

Из состояния подавленности Веригина вывел низкий голос старшины Каланты:

— Когда кулеш будет готов, товарищ капитан? Уж больно дух его ошеломляет.

— Коля, — приказал Веригин, — буди Иванькова, и все за стол.

За обедом Каланта спросил:

— Как думаете, товарищ капитан, явятся бандиты?

— Трудно сказать. Наши пока молчат. Видимо, заняты подбором остатков банды студентов в Вильнюсе.

Каланта (метр девяносто ростом, косая сажень в плечах), доев вторую порцию каши, сказал с уверенностью: