Книга Кровь и золото погон, страница 45 – Сергей Трифонов

Образовалось в лучшем виде. Маруся усадила его рядом с собой, подкладывала в его тарелку, нежно касалась его руки, шеи, теребила волосы. Все были веселы и раскованы. Прихлёбывая из хрустального стаканчика ликёр, Екатерина спросила:

— Иван, а ведь вы и не солдат вовсе, так ведь?

Павловский ответил не сразу. «Неужели чекистский капкан? — лихорадочно соображал он. — Нет, вряд ли не успели чекисты так быстро научиться дам использовать в своей работе. Вряд ли».

Он закурил, расслабился, ответил, искренне улыбаясь:

— Конечно не солдат. Я кадровый унтер-офицер лейб-гусарского полка, элитной, так сказать, кавалерии, куда простых мужиков из деревни не брали.

— И что, вы, кадровый унтер-офицер из гусар, элитной, так сказать, кавалерии, так вот просто и добровольно перешли на службу к этому большевистскому быдлу? — продолжала со злой иронией допрашивать хозяйка, будто и не было вовсе бани и того, что там, в бане, было.

— А кто сказал, что добровольно? — Павловский решил не раскрывать себя. «Бережёного, как известно, Господь бережёт, а небережёного конвой стережёт». — Прибыл домой в Новгород после ранения, а там повестка в губвоенкомат, всеобщая, знаете ли, мобилизация. Что же мне, под материнской юбкой скрываться, её и себя под репрессии подставлять? Мы люди военные, собрался и вновь в армию.

Маруся, с интересом слушавшая дискуссию, забралась к «унтеру» на колени, обняла его за шею, прижалась своей нежной щекой к его мощному плечу. А хозяйка не унималась:

— Знаете ли, Иван, я ведь вдова тоже унтера, вначале армейского, потом жандармского. Неплохо знаю унтерские нравы и воспитание. Не мог унтер-офицер найти и выбрать такое прекрасное вино и чешский ликёр для дам, тем паче в нашем захолустном Порхове. В вас всё выдаёт офицерскую кость, манера держаться, говорить, наблюдать, даже молчать. К чему я это всё? — Она легко поднялась, взяла из его пачки папиросу, закурила. — К тому, если вы здесь проездом, взяли бы нас с Марусей отсюда. Куда угодно, хоть на край света, только из советского болота, из этой кровавой жути, из этого мужичьего мрака и надвигающегося голода. Мы девушки верные, не подведём вас.

Павловский тоже закурил, поднялся, прошёлся по просторной гостиной, выпил рюмку водки.

— Поздно уже, милые дамы, пора и честь знать. Мне завтра на службу, а Марусе на работу. Благодарствую за прекрасный досуг, ужин и вашу доброту. Ежели не возражаете, я, пожалуй, откланяюсь.

— Некуда вам торопиться, Иван Никодимович, бельё ваше к утру высохнет. — Хозяйка махнула рукой. — Пойдёмте, покажу ваши покои. Маруся, провожай гостя.

Жадная до ласк Маруся до поздней ночи не давала заснуть, требуя всё большего и большего. Только под утро успокоилась, сладко задремала посапывая, положив голову на его плече.

Павловский проснулся поздно, около девяти. На улице пасмурно, в доме темно. Маруси не было, в постели лежала Екатерина, прижимаясь грудью к его спине, будя его нежным касанием рук. Она оказалась опытнее Маруси в ласках и всё делала так, что ему от неё требовалось всё большего и большего. И она очень старалась.

Он уходил накормленный, одетый в чистое и наглаженное. Прощаясь, Екатерина обняла его, поцеловала, сказала жёстко:

— Прощай, унтер. Помни меня. Помни мои слова. Увезёшь, не будет тебе вернее друга. Прощай.