Книга Кровь и золото погон, страница 20 – Сергей Трифонов

Плечо, вопреки диагнозу врачей, заживало медленно, пришлось делать ещё две операции для выравнивания разбитых костей ключицы. Павловский всё переносил стоически, держался молодцом, подбадривал тяжелораненых офицеров, на свои деньги покупал им фрукты, шоколад и папиросы, с утра до вечера сыпал анекдотами и потешными историями и случаями из фронтовой жизни, поругивал тупых и невежественных генералов, расхваливал умных и храбрых, с его точки зрения; устраивал шахматные баталии, в которых принимали участие и военные доктора, а на Сретение Господне организовал настоящий благотворительный концерт, пригласив в госпиталь артистов Александринского императорского театра.

Но всякий раз, когда госпиталь посещали многочисленные великие князья и великие княгини, Павловский под благовидным предлогом исчезал из палаты и гулял в госпитальном сквере с какой-нибудь новой подружкой. Не любил он эти нудные и слащавенькие мероприятия, а дурацкие безделушки в виде безопасных бельгийских бритв и помазков из беличьего волоса (а скорее всего, кошачьего), которыми августейшие особы одаривали раненых офицеров, ему даром были не нужны.

Зато бравый поручик мимо своих острых глаз не пропускал ни одной юбки, даром что их в госпитале крутилось множество. Он был не просто красив и статен, и уже поэтому привлекал внимание молоденьких сестричек, в женском вопросе он был упрям, настойчив, решителен, зачастую артистичен и коварен. За три месяца госпитальной жизни Павловский сбился со счёта своим романам, романчикам и просто интрижкам. В его объятиях и в узкой дежурной койке для медперсонала побывали и совсем юные сестрички, только окончившие ускоренные медкурсы, и вполне зрелые и опытные дамы, не выдержавшие любовного штурма или осады молодого поручика. Павловский налево и направо раздавал обещания жениться, но как только закончится война, не желая, по его словам, плодить в России несчастных вдов. Одному Господу известно, сколько вёдер горьких и солёных слёз по ночам было пролито обманутыми красавицами. И ведь всё как-то сходило с рук шаловливому поручику.

Однажды перед обедом в палату вошёл подполковник Каменцев, недавний ротмистр, друг и наставник Павловского в полку. Поручик так обрадовался нежданному гостю, что забыл поздравить его с новым чином.

— Ну что, герой Августовских лесов, — Каменцев обнял однополчанина, — здоров ли, сыт ли, способен ли держать мечь в руках?

Офицеры уединились в сквере. Каменцев поведал полковые новости. Сменился командир полка, полковника Перевощикова отправили на повышение, новый пока себя ничем не проявил. Ротмистра Капиани судил военно-полевой суд, за измену приговорил к расстрелу, но император помиловал, и теперь князь отправлен на сахалинскую каторгу, пожизненно. Живых офицеров довоенного состава осталась горстка, пополнение так себе, главным образом дрянное, из запаса. Нижние чины такие же, прежних всех повыбило.

— Вы, Сергей Эдуардович, на фронт не спешите, — Каменцев закурил и продолжил как-то загадочно, — нечего пока вам там делать. Эскадрон ваш передали ротмистру Утяшеву, переведённому из штаба дивизии, да и эскадрон совсем другой, собранный с миру по нитке, не осталось, знаете, духа гусарского.

Павловский безрадостно заметил:

— Боюсь, господин полковник, не видать мне больше кавалерии, как пить дать, отпишут в пехоту после ранения.