Книга Кровь и золото погон, страница 154 – Сергей Трифонов

— Биографию Бориса Викторовича, думается, излагать мне не следует? Вы, как я полагаю, с ней хорошо знакомы.

Дембовский утвердительно кивнул головой. Офицеры закурили, приготовившись слушать рассказ полковника.

— Как вы знаете, двенадцатого октября двадцатого года в Риге представители Польши и Советов подписали договор о перемирии. Что для нас в этом договоре хорошего, а для Советов плохое? То, что большевики по своей дури лишились линии Керзона^[27], то есть западных Украины и Белоруссии.

Офицеры согласно закивали, потеснее уселись ближе к Павловскому.

— Что для нас в этом договоре плохое, а для Советов хорошее? То, что Польша признала независимость Белоруссии и Украины и обязалась не вмешиваться в их внутренние дела и дела РСФСР, не создавать на своей территории и не поддерживать организаций, ставивших своей целью вооруженную борьбу с Советами и свержение большевистско-жидовской власти, вывела свои войска. Но генерал Врангель, Петлюра, Булак-Балахович и Савинков договор о перемирии не признали и решили продолжать вооружённую борьбу с Советами. В начале ноября двадцатого года армия генерала Станислава Никодимовича Булак-Балаховича, в составе которой ваш покорный слуга вначале командовал кавалерийским полком, а затем конной дивизией, пошла в наступление на Мозырь-Речицу-Гомель. Вы, господа, об этом лучше расспросите есаула Тимофеева и подхорунжего Хлебова, они со мной тогда были. Правильно я говорю, Егор Иванович? — Павловский обернулся к Тимофееву.

Есаул утвердительно кивнул головой, заметив:

— Верно. Дали мы тогда копоти краснопузым. Вовек нас не забудут.

Павловский продолжил:

— Савинков тогда упросил генерала Булак-Балаховича взять его в поход на Мозырь простым добровольцем, а генерал зачислил Бориса Викторовича в мой полк. Так мы и познакомились. Зачем это было нужно Савинкову? Дело в том, что, возглавляя «Союз защиты родины и свободы», он верил в возможность объединить вокруг организации здоровые антибольшевистские силы, в первую очередь натерпевшееся от большевиков крестьянство и казачество. А также разночинную интеллигенцию, не ушедшую в эмиграцию и ещё не уничтоженную красными: врачей, учителей, агрономов, ветеринаров, землемеров, адвокатов, почтовых и железнодорожных служащих, инженеров и техников, офицеров недворянского происхождения… Он был уверен, организовав людей против советской власти, приняв демократическую конституцию, провозгласив Россию республикой, проведя свободные и внесословные выборы в парламент, сможет создать истинно народное профессиональное правительство и начать строить обновлённую, свободную от тирании и процветающую Россию. Савинков настолько образован, настолько проникновенно, но просто и доходчиво умеет излагать мысли, что мне, молодому боевому офицеру, искренне захотелось встать в ряды его сторонников и под знаменем свободы и демократии бороться против бесовской власти большевиков, за сильную и богатую Россию. И, поверьте, господа, не думал я тогда об эсеровском прошлом Савинкова, о его прошлом боевика-террориста. Я сразу увидел в нём лидера, опытного и искусного политика.

Павловский замолчал, о чём-то задумался, будто ушёл в воспоминания, затем продолжил:

— Савинков пошёл с нами в поход в целях изучения жизни простого народа, его настроений, отношения к большевикам и советам, к белой эмиграции. Ему хотелось прощупать, как крестьянство отнесётся к лозунгам Союза зашиты родины и свободы о полной передаче земли в собственность крестьян, о демократии, о республике… — Полковник с горечью вздохнул и с грустью в голосе продолжил. — Результаты похода его разочаровали. Нет, не военное поражение армии Булак-Балаховича его огорчило. Победы — дело наживное. Он был подавлен забитостью и полным равнодушием крестьян к любой власти, невосприятием ими никаких лозунгов и призывов, их боязнью как большевиков, так и нас, их освободителей. Он часто курил и нервно говорил: «Кругом грязь, беспросветная тупость и забитость, будто и не люди вовсе кругом, а стадо немых и слепых привидений. Как с таким человеческим материалом Россию поднимать?» Савинков, кстати, в этом обвинял не только и даже не столько большевиков, а наследие крепостничества, равнодушное и даже брезгливое отношение к народу царского режима. Он тогда окончательно убедился, революции и реформы в России снизу невозможны, нужно брать власть и нести народу свободу и демократию.