Книга Кровь и золото погон, страница 153 – Сергей Трифонов

Мучила его и другая проблема. Он очень хотел есть. Сегодня был шаббат^[26], и Авид страстно желал видеть на столе фаршированную селигерскую щуку, жирный суп с куриными потрошками, жареную утку… Но об этом можно было только мечтать. Великий и строгий пост Тиш бе-ав в святой месяц Ав позволял только варёное зерно, хлеб и воду. Вот и сегодня утром, когда семья собралась за столом завтракать, он, предварительно запалив свечи, произнёс: «Благословен ты, Господь, Бог наш, Владыка Вселенной, Выращивающий хлеб из земли». Затем, разломив на части испечённый Азой хлеб, посолил его и раздал дочерям и жене.

Цвибель знал, Лея всё равно пообедает у старшего брата в шинке наваристыми щами и жирными котлетами, а младшие дочери обязательно выклянчат у матери круг домашней кровяной колбасы и за милую душу слопают его, запивая неснятым молоком. «Ах, дети-дети!» — думал Цвибель, улыбаясь и попыхивая трубочкой.

Отряд отдыхал в лесу почти сутки. Организовав боевое охранение, Павловский разрешил развести костры внизу, в заросшей тальником балке у ручья, там, где держали лошадей. Казаки варили уху из выловленных в ручье окуней и кулеш из просяной крупы с салом. Уголовники и дезертиры поодаль пекли в углях картошку и жарили на вертеле пойманных в оселки зайцев. Хотя пьянствовать Павловский и запретил под угрозой расстрела, уголовники потихоньку цедили добытый самогон и полушёпотом переговаривались:

— Нам нихто не могет воспрещать выпивать, акромя Господа Бога, мы народ к ентому делу привычный, стрелять и резать могем завсегда.

— Твоя правда, я хучь ведро ополовиню, ништо мне. Рука ишшо крепче станет.

— Войдём в город, повеселимся. Бабу хочу страшно! Считай уж с месяца три, как бабу не имел. Иссох весь.

— А я, как дело кончим и золотишка у жидов наскребём, двину в Польшу с полковником, нечя тут более искать, большаки всё спымают.

— Дурень ты карманный! Будто не варит твоя дырявая башка. Так ты и нужён полковнику! Он же нас опосля всех перекокошит за милу душу.

— А я, братцы, опосля в Питер подамся, на родную Лиговку мою. Вот уж заживу! Корешков соберу, шманать нэпманов будем.

Хрустнула ветка, рядом прошёл фельдфебель Бурко, внимательно оглядывая сидевших у костра. Уголовники разом примолкли.

Офицеры расположились вокруг импровизированного стола, сооружённого казаками из нарубленных ивовых стволов, уложенных на две полусгнивших сосны и накрытых брезентом. В ожидании ухи и кулеша жевали пироги с разными начинками, испечённые на хуторе старого егеря, вареные яйца, потягивали домашний квас. В лесной гуще было хорошо, жара не так донимала, зато донимали комары. Разморённые июльским теплом и бездельем, офицеры лежали на мягкой перине белого мха, отмахивались ветками от жужжащих кровопийцев и вели неспешные разговоры.

— Сергей Эдуардович, — обратился к Павловскому поручик Дембовский, вытирая ладонью чёрные от черники губы, — расскажите о Савинкове. Загадка он для меня. Никак не пойму, что вас с ним объединило? Вы — дворянин, профессиональный военный, отчаянный рубака… Он — профессиональный террорист, явный авантюрист, от которого отвернулась вся белая эмиграция.

Офицеры примолкли, с нетерпением ожидая ответа Павловского. Большинство из них, особенно казаки, недоверчиво относились к Савинкову, осуждали его шашни с поляками и французами, терпели его только из уважения к Павловскому. Полковник ответил не сразу, словно собираясь с мыслями, присел, опершись спиной на тёплый ствол сосны, закурил.