Книга Пощёчина генерал-полковнику Готу, страница 93 – Сергей Трифонов

— А никто на постой не останавливался, на длительный срок никто жильё не снимал? Или, может, кто избу, какую прикупил?

Семёновна задумалась, а потом с сожалением сказала:

— Не помню я, Фрол Петрович, я ведь по селу не бегала, недосуг мне бегать без дела. Сам знаешь, одна я. Огород обиходить надобно, курей покормить, воды натаскать, дров наколоть… – Она вытерла уголком платка навернувшуюся слезу. – Знаешь что, айда к Гриньке-хромому, он, чёрт хвостатый, на дню все дворы обойдёт, пока, у кого стакан горькой не выклянчит.

Григорий Алексеевич Восьмин, давно наречённый сельчанами Гринькой хромым за повреждённую по пьяному делу ногу, семидесятилетний сухонький старичок с редкой козлиной бородкой и торчавшими во все стороны клоками редких седых волос, сидел на пне в своём неухоженном дворе, ошкуривал маленьким ножичком ивовые прутья для плетения корзин. За его прочными и красивыми корзинами, коробами и лукошками приезжали из района, даже из Новгорода. Восьмин был старым солдатом. Прошёл в пехоте Японскую, Первую мировую и Гражданскую войны, и ни разу не был ранен. И как назло, вернувшись в феврале двадцать первого года с Крымского фронта по демобилизации, набрался на радостях самогону и в оттепель провалился в прорубь, сломав правую ногу. Кости срослись плохо, и старый солдат стал инвалидом. Жил один, кормился корзинным делом, сторожил колхозный склад семенного фонда и пил беспробудно. И сейчас от Восьмина исходил лёгкий запах его любимого напитка.

— Здорово, Алексеич! – громко поздоровался Иванов, зная, что старик глуховат. – Бог в помощь!

Восьмин глянул на пришедших подслеповатыми слезящимися глазами, не вставая, ответил:

— Здрав будь, начальник. И тебе, Семёновна, не хворать.

— Трудишься? – спросил Иванов.

Старик, похоже, не расслышал и не ответил. Сам спросил в свою очередь:

— Слышь, участковый, ловите кого иль так, без делу, болтаетеся? И скажи мне, взаправду немец в село прорвался?

Иванов присел рядом на чурбак, угостил деда папиросой.

— Немцы в село не прорвались. Отбили мы немцев.

— Енто хорошо, неча немчуру сюды пускать, весь самогон выжрут, кислую капусту и курей сожрут, баб перепортят. Так-то.

Семёновна вспыхнула, она считала, что пришла с участковым по делу, и вовсе не желала слушать пустую болтовню Гришки-хромого. Подбоченясь, она строго сказала:

— Гриня, чёрт глухой, хватит пустомелить. Человек к тебе с вопросом, слухай и отвечай.

Иванов с благодарностью обнял Семёновну и обратился к Восьмину:

— Григорий Алексеич, не знаешь ли ты кого чужого в селе? Ну, кто этим летом появился и квартировал долго?

Дед тихо захихикал.

— Дык он и чичас туты квартирует. Помнишь Маланьку, – спросил он Семёновну, – что на Пасху померла? Он в ейной избе с разрешения сельсовета и квартирует. Считай, с мая месяца квартирует.

— А что за человек, чем занят, не ведаешь?

— Как не ведать-то? Ясное дело, ведаю. – Дед почмокал сухими губами, облизнул их. Порывшись в кармане замызганной телогрейки, извлёк полупустую четвертинку с мутным содержимым. Сделав пару глотков, продолжил: – Художник он, а кличется Ивановым Иваном Иванычем, однофамилец твой. Не родственник тебе, случаем?

— Нет, не родственник. Ты бывал у него в хате?

— Бывал, и не раз. Сурьёзный мужчина, натуру всяку малюет, музыку слушает. Я ему корзины с лукошками приносил, он их срисовывал на фанеру. Корзины-то пустые приносил, а на фанере они у него то с грибами, то с ягодами, а раз даже побитую птицу туда напихал. Чудно! И наливал мне всегда, добрый мужик.