Книга Пощёчина генерал-полковнику Готу, страница 42 – Сергей Трифонов

В Жабинках они наткнулись на старшину Ефременко, и раненного в левую руку лейтенанта Клюева. Радости не было предела, будто три года не виделись. В суматохе отступления нашли штаб дивизии. Подполковник Зайцев, увидев полуживого Гордеева, только и спросил:

— Без танков?

— Так точно, товарищ подполковник, без них. Нет больше батальона.

— Ладно, – Зайцев махнул рукой, – иди, капитан, приди в чувство, потом собери из чего-нибудь роту разведки. Когда соберешь, доложишь. Ступай.

Отдыхать было некогда. Умывшись и выпив фляжку воды (есть было невозможно, тут же выворачивало), Гордеев отправился исполнять приказ. Он сформировал разведроту в составе броневзвода под командой лейтенанта Клюева, взвода пограничников, взвода из танкистов и артиллеристов, оставшихся без танков и орудий.

В броневзвод наскребли три лёгких бронеавтомобиля БА-20 с пулемётами и два средних трёхосных БА-10А с 45-мм пушками в башнях от танков Т-26. Получив приказ встать ротой в арьергард дивизии, Гордеев со своими людьми сутки держал оборону переправ на Шаре, затем взорвал их и по приказу отступил к Барановичам. Потеряв в боях до батальона пехоты, три танка и шесть бронетранспортёров, немцы почти на сутки приостановили наступление и возобновили его лишь после массивного авиаудара по остаткам дивизии.

Под Слуцком 25–28 июня 22-я танковая дивизия, в которой осталось 450 человек, восемь орудий, четыре бронеавтомобиля, сорок автомашин, вела свои последние бои. Танков в дивизии больше не было. Приказом Ставки 28 июня дивизию расформировали. В тот же день подполковник Зайцев направил в штаб Западного фронта представление к государственным наградам. В списке бойцов и командиров была и фамилия капитана Гордеева, представленного к награждению орденом Красного Знамени за проявленные героизм и мужество в боях под Жабинками и Кобрином.

Карты легли так, что всю эту первую кровавую военную неделю, показавшуюся бойцам и командирам вечностью, Гордеев воевал в составе соединения, чувствовал локоть соседних подразделений, близость своих бойцов, слышал голос вышестоящих командиров. Он ещё не знал, что такое окружение. Ему и в голову не приходила мысль о возможности пленения. Он об этом просто не думал. Со стороны могло показаться, что в эти дни все его действия и поступки осуществлялись механически, будто он не человек, а какой-то бездушный автомат. Его приказы были жёсткими и краткими, общение с людьми лаконичным, движения экономными. Никто из его подчинённых, да и он сам, не осознавали того, что в тяжелейших, жестоких и кровавых боях первых дней войны, в условиях хаоса и неразберихи его мысли и действия были результатом семейного воспитания, выточенной спортом, учёбой, армейской жизнью, боевым опытом Советско-финской войны силы воли, ответственности, раскрывавшегося таланта командира. Благодаря таким, как он, молодым командирам, в начале войны оставшимся без вышестоящего руководства, без связи, боеприпасов, продовольствия, удавалось сплачивать вокруг себя отступавших и растерявшихся бойцов, собирать их в роты и батальоны, биться с врагом, прорываться из окружения с оружием, знамёнами частей, документами, вынося раненых. Благодаря им, тысячам молодых лейтенантов и капитанов, красноармейцы сохранили высокий боевой дух, не потеряли веры в победу.