Книга Пощёчина генерал-полковнику Готу, страница 41 – Сергей Трифонов

Первым немецкие самолёты, сверкавшие на солнце алюминиевыми боками и плоскостями, заметил механик-водитель Таиров, вопреки приказу не закрывавший в бою люк.

— Командир, – прокричал он в танковое переговорное устройство, – самолёты!

Гордеев высунулся из люка и сам увидел, как девятка пикировщиков Ю-87 перестраивалась прямо над полем в круг.

— Всем экипажам укрыться в кустарнике и под деревьями! – скомандовал Гордеев. – Бузов, ищи расщелины под берегом.

Но было уже поздно. Пилоты видели советские танки как на ладони и, пикируя, бомбардировщики сбрасывали бомбы штучно, по конкретным целям. Всё пространство западнее Жабинок и леса покрылось грибами взрывов. После попадания авиабомб башни Т-26 отрывались и отлетали на несколько метров; танки превращались в бесформенные груды металлолома, горели слабо, бензин и масло при взрывах выгорали молниеносно. В живых никого не оставалось.

А затем, когда бомбардировщики улетели на запад, по изрытым бомбами полю и прибрежному лугу пошли немецкие танки. Они расстреливали брошенные, с заглохшими двигателями, потерявшие гусеницы Т-26, гнали оставшиеся в строю советские танки к Жабинке. Не заходя в посёлок, немцы двумя колонами устремились на Кобрин, куда отступали остатки 22-й советской танковой дивизии.

В бою под Жабинкой дивизия понесла большие потери и под угрозой окружения, под не прекращавшимися ударами немецкой авиации стала отходить к Кобрину. Во время одного из авианалётов погиб командир дивизии генерал-майор Пуганов. Командование принял его заместитель полковник Кононов. 24 июня дивизия, сжавшаяся до батальона, имея всего двадцать пять танков, совместно с 30-й танковой дивизией остановила войска 47-го моторизованного корпуса генерала Лемельзена на рубеже реки Шара, юго-восточнее Барановичей.

В этих июньских боях Гордеев чудом остался в живых. Его батальона больше не существовало. Немецкими самолётами были уничтожены почти все танки вместе с экипажами. Часть бронемашин, вышедших из строя или оказавшихся без горючего, пришлось бросить. Их расстреляли немецкие танки. Погибли лейтенанты Бузов и Шумейко, все командиры взводов и танков. С Гордеевым остались лейтенант Клюев, старшина Ефременко, ефрейтор Уколов, работавший наводчиком в командирском танке, и почти оглохший от контузии сержант Таиров. Да и сам Гордеев был контужен. Бомба разорвалась в пяти метрах от его танка. Ударной волной машину подбросило и с грохотом опустило на песок; траки гусениц разлетелись, словно воробьи; башню сорвало с погона, осколком срезало половину ствола орудия. Гордеева, потерявшего сознание, Уколов с Таировым выволокли за шиворот из люка, дотащили до прибрежных кустов. Зачерпнув шлемофоном воды, Уколов вылил её на голову командира. Гордеев очнулся, встряхнул головой. Обрадовавшийся Таиров закричал:

— Живой! Живой командир! Идти можете?

Гордеев качнул болевшей головой.

— Вставайте, товарищ капитан, вставайте, надо идти, немцы на пятках у нас сидят.

Гордеев долго не мог прийти в себя. Голова гудела, слух то пропадал, то ненадолго возвращался, в глазах троилось; казалось, всё вокруг медленно движется по кругу и качается: люди, деревья, сама земля. Надышавшись отвратительного запаха сгоревшего немецкого тола, запаха жжёного чеснока, не мог откашляться, его тошнило и знобило. С трудом поднявшись, шатаясь, словно пьяный, опираясь на плечо Таирова, Алексей побрёл за своими танкистами.