Книга Дракон отдал мое место другой, страница 119 – Виолетта Вейл

— Я не распоряжаюсь.

— Пока.

— Элинар.

— Нет. Послушайте меня внимательно. Если в вас что-то и правда возвращается, если память рвется обратно через места, имена и чужое присутствие, это не значит, что теперь вам можно приходить ко мне с собственничеством раньше, чем с правдой. Я не стану женщиной, которую внезапно начинают охранять и оттаскивать от других просто потому, что в вас зашевелилось утраченное.

Тишина в галерее стала почти болезненной.

Даже Дамир чуть отвел взгляд, будто понимал: дальше разговор уже не про него.

Кайран смотрел на меня так, будто я только что ударила его туда, где в нем действительно не было защиты.

— Я не это… — начал он.

— Именно это, — перебила я. — Вы ревнуете.

Он замер.

Я продолжила, тихо, но так, чтобы услышал только он и, может быть, Дамир, стоявший рядом слишком спокойно, чтобы не услышать.

— И вы ревнуете не потому, что вспомнили меня до конца. А потому, что тело и зверь уже рвутся к тому, что голова еще не успела признать своим утраченно. Это не одно и то же. И я не позволю вам спутать это со мной.

Он побледнел не сильно. Но достаточно.

Дамир сделал шаг назад.

— Кажется, мое присутствие уже выполнило все, что должно было.

— Да, — сказала я, не глядя на него. — Благодарю.

Кайран перевел на него тяжелый взгляд.

— Мы еще договорим.

— Разумеется, милорд, — ответил Дамир. — Но, надеюсь, не о том, кто из нас стоял ближе к карте. Это было бы слишком мелко даже для такого вечера.

И ушел.

Мудро.

Потому что дальше действительно уже не было места третьему.

Я осталась с Кайраном среди портретов мертвых мужчин рода, чая, которого никто так и не допил, и той густой тишины, которая всегда остается после момента, когда правда оказывается сказана раньше, чем к ней успели приготовиться.

— Ты довольна? — спросил он.

— Нет.

— Но хотела этого.

— Да.

— Зачем?

Я скрестила руки на груди.

— Чтобы увидеть, насколько вы уже мой не только по украденной памяти, но и по живому отклику. И чтобы самой не забыть: если вас толкнуть правильно, вы первым делом идете не к правде, а к праву на меня.

Его лицо стало жестче.

— Я не говорил о праве.

— Вы сказали “пойдем” так, будто все уже решено.

— Потому что хотел поговорить без свидетелей.

— Нет. Потому что вам стало невыносимо видеть, как рядом со мной стоит другой мужчина и говорит со мной не вашим языком.

Он молчал.

Вот и все.

Иногда мужская гордость не умеет спорить с тем, что слишком точно названо.

— Значит, я права, — сказала я.

— Да.

Это “да” вышло глухо. Почти яростно. Но именно поэтому и честно.

— И вам это не нравится.

— Нет.

— Мне тоже.

— Почему?

— Потому что это полезно для схемы. Слишком полезно. Достаточно подставить рядом со мной правильного мужчину, и вы уже готовы забыть, что вообще пришли искать в себе выжженную правду, а не только вытеснять соперника из моего поля зрения.

Он шагнул ближе.

— Я не соперника вытеснял.

— А что?

Он открыл рот. И закрыл.

Правильно.

Пусть сам услышит, как пусто звучит любая попытка смягчить это.

— Вот именно, — сказала я.

— Элинар.

— Нет. Сегодня слушаете вы. Если у вас действительно что-то возвращается, вы не имеете права превращать меня в быстрый путь к собственным воспоминаниям через ревность, прикосновения или силу. Не после всего. Не после того, как меня уже пытались вычистить из дома, а потом убить красиво.