Книга Дракон отдал мое место другой, страница 101 – Виолетта Вейл

Я остановилась у самой двери.

— Не ожидала, что вы выберете именно такую подачу для разговора.

Она коротко выдохнула, почти горько.

— Я тоже не ожидала, что однажды дойду до того места, где мне станет все равно, как я выгляжу в чужих глазах.

— Это прогресс.

— Не для женщины в моем положении.

Я не подошла сразу. Смотрела, как она стоит у стола с еще нетронутой чашкой чая, как избегает моего взгляда и как при этом упрямо держит спину, будто плакала не от слабости, а потому что в какой-то момент тело просто не выдержало веса того, что на него натянули.

— Зачем вы меня позвали? — спросила я.

Эстера провела пальцами по краю стола.

— Потому что, если я не скажу это вам сейчас, потом может стать поздно для нас обеих.

— Звучит многообещающе.

— Нет. Звучит так, как звучит правда, когда ее уже больше не удержать красивым лицом.

Я подошла ближе.

— Тогда начните с самого важного.

Она подняла на меня глаза.

И в них не было ни прежней гладкой вежливости, ни злой защиты, ни попытки сыграть жертву. Только страшная усталость женщины, которая слишком долго носила на себе чужую жизнь.

— Я больше не могу, — сказала она.

Я молчала.

Она продолжила:

— Не роль. Не этот дом. Не его взгляды. Не вашу ненависть. Это я могу. Я больше не могу носить на себе вас.

Воздух в комнате как будто стал тяжелее.

Я не шевельнулась. Не потому, что не поняла. Наоборот. Потому что поняла слишком хорошо.

— Объясните.

Эстера усмехнулась, и эта усмешка вышла почти сломанной.

— Хотите подробностей? Хорошо. Я устала держать чашку так, как держите ее вы. Устала выбирать ваши цветы. Устала слушать, какие слова вам принадлежат лучше, чем мне. Устала чувствовать, как этот дом каждый день проверяет, достаточно ли я на вас похожа, чтобы не отвергнуть меня снова. Устала от кольца, которое не ложится, от тканей, которые рвутся, от огня, который уходит в сторону, от людей, которые смотрят на меня не как на женщину, а как на удачность чужой работы. Я устала носить на себе вашу жизнь так, будто это честь.

С каждым словом ее голос становился тверже, и мне вдруг стало не по себе не от жалости, а от точности. Она говорила именно то, чего я сама не могла произнести про себя так прямо. Они не просто отдали ей мое место. Они навалили на нее мою жизнь целиком, как слишком тяжелую одежду, которую велели носить с улыбкой.

— Почему сейчас? — спросила я.

— Потому что вчера, когда вы вошли в тех цветах, я впервые увидела это целиком. Не платье. Не вызов. Не красивый скандал. Я увидела, как выглядит человек, которому это действительно принадлежит. И поняла, что сколько бы я ни старалась, мне никогда не стать этим без крови. Вашей или своей.

Я смотрела на нее молча.

Она тоже.

И в этом молчании было что-то новое. Не союз. Не примирение. Скорее страшная, почти животная ясность между двумя женщинами, которых слишком долго сталкивали лбами, чтобы они не подняли глаза выше.

— Вы хотите выйти из игры? — спросила я.

Она засмеялась коротко, резко.

— Из игры? Здесь? Нет, Элинар. Из таких вещей не выходят по своей воле. Из них либо вырываются с мясом, либо остаются, пока не перестают понимать, где свое лицо, а где чужое.

— Тогда чего вы хотите от меня?

— Чтобы вы знали: я не просила их делать из меня вас так глубоко.

— Но приняли это.