Книга Сахарная империя. Цена перемен, страница 157 – Юлия Арниева

— Нет, — сказала я. — Мне нужен этот.

— Да на что же он вам сдался⁈ — вырвалось у фермера от чистого сердца.

— Это мое решение. — Я повернулась к мальчишке, который стоял между нами, затаившись, и, кажется, не дышал с той минуты, как прозвучало слово «заберу». — Собери свои вещи.

— Да какие у него вещи, — буркнул мужчина, уже смирившийся и злой от упущенной выгоды. — Что на нём, то и его.

Что на нём. Куртка с чужого плеча, бечёвка да сбитые башмаки. Я кивнула Норту, чтобы вёл мальчика к карете, и уже поворачивалась, когда родственник мальчишки, поколебавшись, догнал меня заискивающим шёпотом:

— Ваша милость… а за содержание-то? Год ведь кормил, поил, обувал…

Обувал. Я посмотрела на его сапоги, потом на ноги ребёнка у подножки кареты — он проследил мой взгляд и умолк сам, прежде чем я успела ответить.

— Норт. Дай ему шиллинг.

Шиллинг лёг в широкую ладонь, и пальцы закрылись мгновенно, как капкан. За шесть пенсов этого ребёнка наняли на дурное дело; шиллинг оказался достаточной ценой, чтобы дядька без сожаления расстался с племянником, и, судя по довольной физиономии, искренне считал, что я переплатила.

В карете мальчишка забился в дальний угол и сидел там, подобрав под себя грязные ноги, — старался занять как можно меньше места, словно надеялся, что о нём забудут. Эдмунд разглядывал его во все глаза с прямотой, простительной пятилетнему; потом, что-то для себя решив, полез в корзину, добыл оттуда хлеб, свёрток с телятиной и молча, деловито принялся сооружать на салфетке нечто вроде обеда. Соорудив, подвинул через сиденье:

— Ешь. Это можно.

Мальчишка стрельнул глазами на меня, на Эдмунда, снова на меня — я ободряюще улыбнулась Эдмунду, и этого, по-видимому, оказалось довольно для обоих. Хлеб с телятиной исчезали с такой скоростью, что стало ясно: ел он сегодня давно, а досыта может быть ни разу. Половину, впрочем, он, воровато оглянувшись, попытался спрятать за пазуху — про запас, по науке своей прежней жизни, — и Эдмунд, открывший было рот, закрыл его под моим взглядом.

— Как тебя зовут? — спросила я, когда с видимой частью обеда было покончено.

Мальчишка сглотнул.

— Билли, — сказал он. И, помолчав, добавил, будто предъявляя единственное своё имущество: — Уильям. Матушка Уильямом звала.

— Хорошо, Уильям. — Я кивнула. — В моём доме никто не поднимет на тебя руку. Работать будешь, но бить тебя не станут.

Он не поверил — я видела, к таким словам в его мире относились с недоверием, — но послушно кивнул: соглашаться со взрослыми всегда было безопаснее всего.

Дома я сразу передала мальчика Фентону. Дворецкий выслушал распоряжения: накормить, отмыть в теплой воде, переодеть и определить на службу к Дику и Норту — без единой эмоции на лице, будто ему каждый день привозили оборвышей с дороги. Лишь выдержав безупречную паузу, он уточняющим тоном спросил:

— Осмелюсь спросить, миледи: мальчика вносить в книгу слуг как постоянную прислугу… или как временно состоящего при доме?

— Как постоянную, Фентон.

— Слушаюсь, миледи. В таком случае я распоряжусь поставить его на полное содержание и выдать рабочее платье.

Проводив взглядом удалявшегося дворецкого и с опаской озиравшегося Уильяма, я поспешила к Берит.

И успела как раз вовремя: Эдмунд, переполненный впечатлениями, уже восседал на краю её постели и как раз набирал в грудь воздуха для великого рассказа. Я мягко перехватила инициативу и изложила собственную версию событий: лошадь испугалась на повороте, кучер выправил упряжку, а всё происшествие обошлось одним ушибленным яблоком да пролитым молоком; по дороге же мы решили взять в дом деревенского мальчишку — Эдмунду не помешает компаньон.