Онлайн книга «Сахарная империя. Цена перемен»
|
— Как же мне жаль, матушка, что вы не известили меня о приезде, — сказала я с искренним сокрушением. — Завтра рано утром я уезжаю в Лондон: дела не терпят отлагательств, и перенести поездку невозможно. Подумать только — вы проделали такой путь, чтобы провести время со мной, и застали меня лишь на один вечер… — Я выдержала паузу ровно той длины, какая требовалась. — Впрочем, все поправимо. Раз вы соскучились — поедемте вместе. Три дня пути в моем обществе, в удобном экипаже, а из Лондона я отправлю вас прямо в Кент, и вам не придется снова трястись в почтовой карете бог знает с кем. Наступила тишина, в которой было слышно лишь тихое потрескивание свечей. На лице матушки явственно отразилось каждое мгновение внутренней борьбы. Она ехала пожить в богатом доме с шелковыми обоями на стенах, а ей предлагали дорогу, пусть и в графском экипаже, и Лондон, который она увидит разве что из окна кареты по пути обратно. Но отступать было некуда: она сама минуту назад при его сиятельстве объявила, что приехала исключительно ради дочери, а дочь завтра будет в пути. — Что ж… — Она выпрямилась с достоинством жертвы, восходящей на эшафот. — Разумеется, дитя мое. Мать всегда там, где ее дети. — Какое счастливое единодушие, — граф поднял бокал, так и не пригубив его. — Не смею удерживать вас: лишать дочь материнского общества было бы с моей стороны непростительно. Матушка приняла и это за изысканный комплимент. Я же, встретив поверх бокала смеющийся взгляд графа, увидела, что мой маневр разобран до последнего хода и оценен по достоинству, — и что сам он проявил завидное благородство, не сделав в мою пользу ни единого хода, а лишь любезно расчистив для меня доску. Глава 18 Дорогие читатели! В комментариях неожиданно развернулась целая дискуссия о кошках в Англии начала 19 века. А потом вы предположили, что Катрин вполне способна раньше времени ввести моду на домашних любимцев. Признаюсь честно, эта идея так увлекла меня, что я не устояла ;) С уважением, Юлия. — … и вообрази: венчались в новой церкви, и миссис Тумбс потом целую неделю рассказывала каждому, кого встречала, что у невесты было настоящее брюссельское кружево. Брюссельское! Уж я-то отличу брюссельское кружево от гонитонского, слава Богу, не слепая: гонитонское это было, и притом перешитое с бабушкиного чепца, я видела это кружево на старой миссис Далтон… Но дочь викария теперь важная особа, к ней теперь и не подступишься. А ведь я помню ее девочкой — веснушчатая, ноги как у цапли… Вот и суди сама, как Господь распоряжается: одним — все, другим — ничего. Мистер Баркли, к слову, совсем плох. Лошадь его пала, любимая, верховая, — так он, говорят, три дня не выходил из дому и не принимал даже доктора. Из-за лошади! Когда у меня разболелась спина, ко мне, между прочим, не спешил никто… Карету тряхнуло на выбоине, и матушка страдальчески охнула, прижав ладонь к боку, — впрочем, нить рассказа она не потеряла. — … а сквайр Хоторн, говорят, до того проигрался в Танбридже, что отдал под залог фамильное серебро. Его покойная мать перевернулась бы в гробу, я уверена. Вот что бывает, когда молодой человек предоставлен самому себе… Кстати, о молодых. Катрин, я все хочу сказать тебе о Лидии, да ты не слушаешь. Ты непременно должна представить сестру обществу. Какая жизнь ждет ее в Рочестере? Мистер Хейвуд человек достойный, без сомнения, но что он может ей дать? Обеды с корабельными подрядчиками? А Лидия хороша собой, ей нужно всего одно платье от хорошей модистки и один лондонский сезон под твоим покровительством — и она затмила бы любую. Теперь, когда ты графиня, твой прямой долг подумать о сестре. Она твоя родная кровь, Катрин. Если уж Господь вознес тебя так высоко, было бы грехом не протянуть руку тем, кто остался внизу… Ох! Да что же это за дорога такая! Меня всю растрясло. В почтовой карете, не поверишь, и то было покойнее — там хоть пассажиры сидели так тесно, что и покачнуться было невозможно… |