Книга Сахарная империя. Цена перемен, страница 111 – Юлия Арниева

Я же тяжело вздохнув, спустилась к незваной гостьи. Матушка стояла посреди холла, не сняв еще дорожной накидки; она озиралась по сторонам, точно оценщик, который наконец-то допущен к описи давно интересовавшего его имущества. Завидев меня, она всплеснула руками:

— Катрин! Дитя мое! — Объятие было крепким, но ее взгляд поверх моего плеча продолжал неутомимую работу: лестница, портреты, люстра. — Боже, какая лестница! У леди Фарлоу в Мейдстоне она вполовину меньше, а разговоров о ней было столько, что у всех голова шла кругом… А это, стало быть, предки его сиятельства? Какие строгие лица.

— Матушка, какими судьбами? Отчего же вы не известили меня, я непременно выслала бы экипаж к Нориджу…

— Не известила! — Она поджала губы — этого вопроса она, очевидно, только и ждала. — Я, дитя мое, писала. И, помнится, выражала в том письме надежду, что чувство долга однажды в тебе пробудится. Не дождавшись ответа, я рассудила, что надежда — удел терпеливых, а мать — создание подневольное, и решилась ехать сама.

Оправдываться или спорить было бы делом совершенно бесплодным, и я сочла за благо промолчать. Вместо этого я поспешила занять матушку мыслями о ее собственном удобстве: распорядилась приготовить для нее покои, подать чай и повела ее наверх. Едва мы остались одни, матушка сняла накидку, опустилась в кресло и приступила к тому, ради чего, собственно, трое суток терпела неудобства в почтовой карете.

— Я все понимаю, Катрин, — начала она тоном, которым обычно сообщают о полном отсутствии понимания. — И ни единым словом не упрекну тебя ни за венчание, о котором родная мать узнала из письма в четыре строки, ни за то, что за всю зиму ты не нашла случая осведомиться, жива ли я. У тебя граф, поместья, заботы — где уж тут помнить о матери. Я молчала и безропотно сносила все тяготы в собственном доме: Лидия после родов не знала ни сна, ни покоя, а с нею и я. Однако я уже не в том возрасте… маленькие дети совершенно лишают сил, уж мне ли не знать: я троих вырастила одна, без чьей-либо помощи. Слава Богу, мистер Хейвуд вспомнил наконец, что он муж и отец, — и Лидия с младенцем отбыла к нему в Рочестер, в собственный дом, где жене и надлежит быть. Я проводила их, вернулась в опустевшие комнаты и рассудила, что пора подумать и о себе. Я написала Эдварду, что намерена погостить у него, — так вообрази: твой брат мне отказал. Дела мануфактур, видите ли, не оставляют ему досуга. А когда я высказала свое материнское огорчение, он позволил себе намекнуть — намекнуть, Катрин! — что урежет мое содержание, если я стану настаивать.

— Уверена, вы неверно его поняли, матушка.

— Я поняла его превосходно, — отрезала она и тут же смягчилась, обводя глазами комнату. — А у тебя здесь мило, весьма мило. Шелк на стенах. Я говорила леди Фарлоу: у моей дочери, у графини, стены шелковые, — а она мне: «полно вам, откуда вы знаете». Теперь буду знать доподлинно. — Матушка удовлетворенно расправила юбку, как расправляют знамя на завоеванной твердыне. — Вот я и приехала, дитя мое, — убедиться собственными глазами, что хоть у тебя все благополучно. Мать имеет на это право. Или в Норфолке уже и этого не признают?

— Признают, — ответила я, и чтобы прекратить этот поток сетований, добавила. — Я оставлю вас, чтобы вы могли отдохнуть и переодеться к ужину.