Книга Сахарная империя. Цена перемен, страница 109 – Юлия Арниева

— Вот с него и начните. Мы предложим ему достойное содержание с условием месячного испытания, и судить о его успехах станем не по знанию латыни, а по тому, сумеет ли он завоевать привязанность мальчика.

За обедом я обратилась к мистеру Радду.

— Мне требуется кресло на колесах, мистер Радд. Для миссис Хавершем, чтобы мы могли вывозить ее на террасу и в парк, как только установится тепло. В Бате подобные экипажи возят вдоль галерей: три колеса, переднее — малое и поворотное, снабженное рукоятью для сидящего, а сзади ручка для слуги. Доводилось ли вам видеть нечто подобное?

— Видеть не доводилось, миледи, но устройство мне вполне ясно, — отозвался Радд, уже чертя вилкой по скатерти. Я поспешила придвинуть к нему грифельную доску, которую с некоторых пор держали в малой столовой именно для этих нужд. — Кузов надобно сделать плетеным, из ивовых прутьев: он выйдет и легким, и податливым. Колеса мы закажем каретнику в Тетфорде, а вот переднюю вилку я бы выковал сам у нашего кузнеца…

— Окончить работу нужно к первому теплу, мистер Радд. К апрелю.

— К апрелю экипаж будет готов, — ответил Радд со спокойной уверенностью.

Осталось уладить дела на кухне. Миссис Бакстон выслушала мои наставления, чинно сложив руки на переднике: отныне для миссис Хавершем требовался особый стол — крепкие бульоны, тщательно очищенные от жира, отварная рыба, птица, овсяная каша с ложкой меда и печеные фрукты; ничего жареного, тяжелого или приправленного пряностями. После памятной болезни графа кухарка относилась к моим предписаниям со всем возможным почтением; она присела в реверансе и заверила, что все будет исполнено в точности, добавив от себя:

— У меня есть славная малая жаровня, миледи. Мы станем держать бульон теплым прямо в покоях больной, чтобы не остудить его, пока несут через весь дом.

Я похвалила и эту предусмотрительность, и саму Бакстон, мысленно отметив, что список моих забот растет куда быстрее, чем я успеваю давать распоряжения…

После обеда мы с графом поднялись в южное крыло. Я сообщила Берит, что новые покои готовы и к вечеру слуги перенесут ее вниз. Граф же, выждав приличествующее случаю молчание, повернулся к креслу у окна, где, как обычно, примостился Эдмунд.

— Итак, сэр, — произнес он внушительным тоном. — Мне доложили, что на псарне подрастают пятеро джентльменов еще моложе вас. Один из них, говорят, отмечен белой звездой во лбу, точно великий полководец. Не угодно ли вам взглянуть на них и решить, который из этих малых достоин вашей дружбы?

Наступило молчание. Эдмунд посмотрел на мать; Берит едва заметно кивнула. Тогда он перевел взгляд на меня, но я разглядывала узор ковра с самым безучастным видом. Наконец он уставился на графа — исподлобья, как делал всегда, — и после долгой, не по годам серьезной паузы спросил:

— А мне позволят взять его на руки?

— Не только позволят, но и вменяют в обязанность, — ответил граф. — Щенок, лишенный общества человека, вырастает трусливым и глупым. Это, сэр, известно каждому Хавершему с колыбели.

Когда Эдмунда одели для прогулки, подтвердилось то, что я подозревала уже давно: его платье было чистым, но крайне бедным — коричневый сюртучок, перешитый из взрослого платья, уже едва прикрывал запястья, а башмаки были чинены не единожды. Граф оглядел внука, и его брови сошлись знакомой мне суровой складкой. Он промолчал — в присутствии мальчика он не позволил бы себе выказать досаду ни при каких обстоятельствах, — однако, проходя мимо меня к дверям, обронил вполголоса: