Книга Сахарная империя. Цена перемен, страница 107 – Юлия Арниева

Я выждала, пока она уложит книги возле себя, и заговорила вновь, не придавая своему голосу излишней значимости:

— Днем вы упомянули о делах вашего покойного мужа. Если у вас найдутся силы — я готова слушать.

Она глубже откинулась на подушки и некоторое время дышала — медленно и сосредоточенно, как дышат люди, привыкшие беречь каждый вздох. Затем она заговорила:

— Однажды я проходила мимо кабинета Чарльза и услышала спор. Гость его говорил тихо, я не смогла разобрать ни слова, но Чарльз кричал. Он кричал, что он не мальчишка, чтобы его обкрадывали, что он отлично знает размер своей доли и что без него, — она запнулась, подбирая точные слова, — что без его участия все это предприятие не стоило бы и фартинга… И если плата не будет увеличена, он… он вернется в Англию и потянет за собой на дно всех остальных.

— Вы видели этого человека?

— Лишь со спины, когда он уходил. Дорожный плащ из очень дорогого сукна. — Она перевела дух. — А когда Чарльза не стало и в дом явились кредиторы, я разбирала его бумаги. На самом дне его конторки, под потайной доской, я обнаружила пачку писем.

— От кого они?

— В том и дело, миледи, что подписи там нет. Ни на одном из них. Почерк везде один и тот же, а даты разнятся — я насчитала одиннадцать писем за шесть лет. Но обращение во всех одинаково: «любезный кузен».

Я сидела не шевелясь. В камине с тихим шорохом осел уголь, и этот звук показался мне неестественно громким в безмолвии ночи.

— В письмах обсуждаются корабли, пошлины, доли в прибыли, — продолжала Берит. — Груз везде именуется «товаром известного вам свойства», и там приведено множество цифр. Я не слишком сильна в коммерции, миледи, но домашние книги вела исправно и считать умею. Доля Чарльза с каждым годом становилась все меньше. Корабли приходили регулярно, объемы торговли не падали, но его доход таял с каждым новым письмом. В последних посланиях сам тон становится иным: там, где прежде высказывали просьбы, теперь отдавали прямые приказы.

— Почему вы не уничтожили эти бумаги?

— Я порывалась сделать это. Дважды подносила их к свече. — Она посмотрела на свои тонкие, полупрозрачные руки, покоившиеся на одеяле. — Но там… в Филадельфии, у меня не оставалось никого, кроме сына, и я рассудила так: эти письма могут стать либо плахой, либо щитом, но какое из двух — мне определить не под силу. Подобные вещи не предают огню, не спросив совета у человека более проницательного, чем ты сам. — Тень слабой улыбки скользнула по ее лицу. — Письма здесь, в моем дорожном сундуке, на самом дне, в шкатулке розового дерева. Ключ лежит у меня под подушкой. Возьмите их, миледи, и распорядитесь ими так, как сочтете разумным. Я прошу лишь об одном: пусть это прошлое не бросит тени на Эдмунда. Долги отца и без того слишком тяжелое бремя для ребенка.

Я достала шкатулку — небольшую, со стертыми углами и гладкой медной пластиной на крышке — и приняла маленький ключ из ее руки.

— Можете быть совершенно покойны: я сделаю все, что в моих силах, чтобы оградить Эдмунда от любых невзгод, — ответила я. — Но на сегодня пожалуй хватит. Вам необходим сон, ведь завтрашнее переселение потребует немало сил — а это испытание, способное истощить стойкость даже вполне здорового человека.

— Добрых снов, миледи, — пожелала Берит, откидываясь на подушки.